Infornations.com
Семейные истории

Бабушка тридцать лет писала письма в колонию особого режима. Дядя сказал, что у неё один сын

4 min read

Бабушка тридцать лет писала письма в колонию особого режима. Дядя сказал, что у неё один сын

Тридцать лет ты пишешь в колонию! Кому?! Убийце?!

Я трясла пачкой конвертов, перевязанных бечёвкой, и они шуршали у меня в руке, как сухие листья. Бабушка сидела за кухонным столом в своём цветастом халате и вязаном берете и смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно для человека, которого поймали.

На столе лежала пачка писем, перевязанных бечёвкой. Конверты были серые, казённые, со штампом учреждения в углу. Бабушка сидела перед ними прямо, как на фотографии, и руки у неё не дрожали совсем.

Конверты я нашла полчаса назад. Бабушка попросила достать из буфета банку с вареньем. Банка стояла на верхней полке, за ней — коробка из-под обуви. Внутри — письма. Сотни. Все с одним и тем же обратным адресом: «ФКУ ИК-6, Оренбургская область». Колония для пожизненно осуждённых. «Чёрный дельфин». Я знала это название из новостей. Туда сажают тех, кто совершил самое страшное.

Самый ранний штемпель — девяносто четвёртого года. Самый поздний — прошлого месяца.

Получатель — бабушка. Отправитель — «Ершов С. А.».

— Сыну, — сказала бабушка.

— Мама, у тебя один сын, — хрипло сказал дядя Коля от плиты. — Я.

Он приехал полчаса назад, починить кран. Стоял в дверях кухни с газовым ключом в руке и смотрел на мать так, будто видел её впервые в жизни.

Бабушке восемьдесят один. Она вдова, всю жизнь проработала на ткацкой фабрике. У неё двое детей: дядя Коля и моя мама, которая умерла пять лет назад. Я живу у бабушки последний год — ухаживаю. Мне казалось, я знаю её жизнь до мелочей: про фабрику, про деда, про то, как они получали квартиру.

Я не знала, что каждый месяц она садится и пишет письмо в «Чёрный дельфин».

Теперь вспомнила: бабушка всегда сама ходила на почту. Не разрешала мне. «Пенсию проверю, прогуляюсь». Возвращалась через час. Раз в месяц.

А ещё: в её кошельке, за пенсионным удостоверением, всегда лежала маленькая фотокарточка мальчика лет пяти. Я спрашивала. Бабушка говорила: «Это Коля маленький». Но дядя Коля в детстве был светлым и кудрявым. А мальчик на фото — тёмный, с прямыми волосами.

— Ершов, — сказал дядя Коля. — Ершова — твоя девичья фамилия, мама.

— Моя, — согласилась бабушка.

— Ты что-то путаешь. У тебя был один ребёнок до Нины. Я.

— У меня был ребёнок до тебя, Коля. Ты родился вторым.

Дядя опустил газовый ключ на плиту. Медленно, будто тот был очень тяжёлым.

— Его зовут Серёжа, — сказала бабушка. — Он старше тебя на шесть лет. Ему шестьдесят четыре.

Я перестала дышать. Убийца. Пожизненное. Мой… дядя?

— За что он сидит? — спросила я.

Бабушка не ответила. Она потянулась к пачке у меня в руке, развязала бечёвку и достала самый верхний конверт — свежий, ещё не потёртый. Из него выпала фотография.

Бабушка не стала смотреть на неё сама. Она протянула её дяде Коле.

Дядя взял фото в руки.

На фото был пожилой мужчина в чёрной робе с нашивкой. Худой, седой, с прямыми волосами. И с лицом дяди Коли. Тот же лоб, те же складки у рта. Только старше и измождённее.

Дядя Коля сел за стол.

Бабушка рассказывала тихо. В пятьдесят девятом, в семнадцать лет, она родила сына от парня, который уехал в армию и не вернулся. Её родители велели отдать ребёнка старшей сестре в деревню. «Будешь тётей. Никому ни слова». Серёжа вырос в деревне, думал, что тётя Таня — его мать, а бабушка — его тётя.

В восемьдесят девятом ему было двадцать девять. В деревенском клубе пьяные парни потащили девушку за сарай. Серёжа вступился. Была драка. Один из парней погиб. Потом оказалось — их было трое, а Серёжа один, и двое других свалили всё на него. Его осудили сначала на расстрел, потом, после моратория, заменили на пожизненное.

— А девушка? — спросила я.

— Она испугалась и не дала показаний. Она вышла замуж за одного из тех двоих.

Бабушка начала писать ему в девяносто четвёртом. Первое письмо начиналось словами: «Серёжа, я тебе не тётя».

Он ответил через полгода. С тех пор они переписываются каждый месяц. Тридцать лет.

— Почему мне не говорила? — спросил дядя Коля.

— Боялась, что ты будешь его стыдиться. И меня.

Дядя долго молчал. Потом взял чистый лист, ручку — и попросил адрес.

Он написал первое письмо брату в тот же вечер. Я не знаю, что там было. Но через два месяца пришёл ответ, и дядя Коля читал его в коридоре, отвернувшись к стене.

Мы с адвокатом подали ходатайство о пересмотре дела. Нашлась та девушка — теперь пожилая женщина. Она согласилась дать показания. Говорит, что тридцать пять лет не может спать спокойно.

Решения пока нет. Бабушка каждый месяц ходит на почту. Теперь вместе с дядей Колей.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *