«Опять спишь средь бела дня! Совсем обленился!» — сестра сдёрнула с меня плед и бросила его на пол хозяйственной комнаты. Я сел на раскладушке, не сразу поняв, где нахожусь. Было два часа дня. За окном шёл мокрый снег.
Мне пятьдесят три. Полтора года назад умерла мама, и я переехал из Новгорода к отцу в Боровичи. Работу взял удалённую — веду сметы для строительной фирмы. Оксана живёт в Новгороде с мужем и детьми, приезжает раз в месяц на выходные. Привозит продукты, моет полы, убирает мамины шкафы и каждый раз находит, что я сделал не так.
Отцу семьдесят девять. Он ходит сам, готовит себе кашу, смотрит футбол. Сестре кажется, что он «совсем самостоятельный», а я сижу у него на шее: живу бесплатно, сплю днём, работаю «когда захочу».
Сегодня она приехала раньше обычного и застала меня спящим. Начала с того, что я позорю семью, а закончила тем, что пора мне «искать нормальную работу и съезжать».
Отец вошёл на шум, опираясь на дверной косяк. Посмотрел на плед на полу, потом на полку над раскладушкой. Там стояли три кружки: синяя, белая с трещиной и мамина, с васильками.
Я посмотрел на отца.
— Пап, скажи ей сам, зачем эти кружки.
Отец повернулся к дочери:
— Ксюша, ты знаешь, сколько раз я ночью встаю?
Оксана сказала, что не знает и знать не обязана: она не ночует в этом доме.
Отец сел на табурет у двери и рассказал сам. С тех пор как не стало мамы, он плохо спит. Просыпается в час ночи, в три и под утро, в пять. Просыпается с бьющимся сердцем, в темноте, и не сразу понимает, что мамы нет рядом. Первые месяцы он вставал и ходил по дому, звал её. Однажды упал в коридоре. После этого попросил меня ставить ему три кружки — на каждое пробуждение. В синей вода, в белой тёплое молоко, которое я грею в час ночи, в маминой — чай с мятой, к пяти утра.
— Он приходит каждый раз, — сказал отец. — Садится рядом. Мы пьём, и я засыпаю. Потом он идёт работать. А днём спит, когда я сплю.
Оксана молчала. Потом подняла с пола плед и сложила его — аккуратно, как мама складывала.
Я не хотел, чтобы это звучало как подвиг. Мне не нужно было, чтобы сестра меня хвалила. Я сказал, что устал. Что полтора года сплю урывками. Что сметы сдаю ночью, в перерывах между кружками. Что я не прошу её переезжать к отцу — у неё дети и муж. Но больше не хочу слышать, что я лентяй, раз она не видит, как устроены наши ночи.
Оксана заплакала. Сказала, что отец по телефону всегда говорил ей: «Всё хорошо, спим, едим». И что ей было проще думать, что так и есть. Признать, что папе плохо, значило признать, что мамы нет. Она полтора года наводила порядок в маминых шкафах, потому что больше ничего не могла сделать.
Отец сказал, что сам виноват: не хотел её пугать.
Мы сели за стол втроём и впервые поговорили о том, как жить дальше. Не о том, кто больше любит отца, — это бессмысленно. А о том, как разделить ночи так, чтобы никто не свалился.
Оксана предложила, что раз в месяц будет приезжать не на два дня, а на три, и брать на себя ночи с пятницы по воскресенье. Я смогу хотя бы три ночи подряд спать нормально. Ещё мы решили узнать в соцзащите о сиделке на дом — на одну-две ночи в неделю. А отец сам сказал, что сходит к терапевту и расскажет про ночные пробуждения: может быть, врач подскажет, что делать со сном и тревогой. До этого он стеснялся.
В первую же субботу Оксана осталась ночевать в маминой комнате. Я слышал, как в час ночи она грела молоко, а в три тихо разговаривала с отцом на кухне. Утром она сказала, что не понимает, как я выдерживаю это каждую ночь.
— Я не выдерживаю, — ответил я. — Я просто встаю.
Через месяц нам выделили сиделку на две ночи в неделю. В эти ночи я сплю до утра. Мамина кружка с васильками по-прежнему стоит на полке. Теперь её иногда ставит туда сестра.
Почему тот, кто приезжает на выходные, так часто уверен, что знает о жизни родителей больше того, кто живёт рядом каждую ночь?
