«Отец, уходи! Не позорь меня!»
Я приехал под Красногорск на помолвку сына. Двое суток в дороге, старая куртка и сумка с гостинцами — вот всё, что он увидел во мне. В кухне Артём потребовал уйти, чтобы я не мешал его новой жизни.
Незадолго до ссоры я тихо напел отцовскую мелодию. Дед невесты услышал её в соседней комнате. Теперь я сказал об этом сыну, и он впервые перестал торопить меня к двери.
Я мог бы уйти сразу, не мешая ему выглядеть перед гостями другим человеком. Наверное, раньше так и сделал бы: объяснил себе его крик волнением, дорогим праздником, усталостью. Но в этот раз он назвал позором меня, а не мою куртку. Я смотрел на взрослого сына и не узнавал того мальчика, которому всё время старался помочь. Песня всплыла в памяти сама — отец напевал её, когда не хотел показывать страх. Я ещё не знал, почему на неё отозвался совершенно чужой старик.
— Дед невесты уже узнал эту песню.
— Откуда он знает твоего отца?
Позже, уже в комнате, Аркадий Семёнович спросил, кто научил меня петь.
— От отца, — ответил я. — Фёдор Иванович всегда её пел, когда боялся, но не хотел показывать.
Аркадий Семёнович попросил назвать фамилию. Потом спросил про посёлок и шахту. Я не сразу понял, зачем ему такие подробности. Мы с Вероникой придвинули стул, чтобы он не стоял. Он сел, положил трость на колени и рассказал про аварию в девяностые.
Тогда он работал в Кузбассе. После обвала несколько человек ждали спасателей в боковом проходе. Среди тех, кто дошёл до них, был мой отец. Никакой подвиговой речи он не произносил: всё повторял переделанный куплет, в котором обращался к каждому по имени. Аркадий Семёнович помнил и смешную рифму, и то, как отец сердился, когда кто-нибудь отвечал невпопад.
Одна мелодия, конечно, могла оказаться совпадением. Но он назвал начальника смены, год и фамилию человека, с которым отец потом переписывался. Я вспомнил эту фамилию по папиным открыткам. Мы договорились позже посмотреть сохранившиеся снимки, а не объявлять всю историю доказанной за праздничным столом.
Я показал на свой рукав:
— Куртка тоже от него. После его смерти мне почему-то трудно её выбросить.
Артём стоял рядом, как человек, которому нечего делать с руками. До этой минуты он пытался объяснить, что просто испугался реакции гостей. Теперь Вероника попросила его закончить объяснение без ссылки на них.
— Я не знала, что твоего отца нужно стыдиться, — сказала она. — Ты сам это решил.
Аркадий Семёнович остановил её, когда она начала рассказывать, какой у меня замечательный отец.
— Даже если бы мы никогда не встречались, Николая нельзя было выставлять за куртку. Давайте не будем делать вид, что ему понадобилось оправдание.
Вот после этих слов мне стало особенно тяжело. Я всё ещё держал уцелевшую банку и не мог решить, остаться или уйти. Не хотелось превращать память об отце в пропуск за чужой стол. Вероника предложила помочь отмыть сумку и спросила, хочу ли я потом вернуться. Не потянула за руку и не усадила насильно.
Мёд с пола убирал Артём. Он извинился при тех же людях, перед которыми кричал. Не говорил, что я неправильно понял шутку. Сказал, что боялся показаться беднее чужой семьи и решил спрятать человека, который напоминал ему о собственной жизни до Москвы.
Я остался на чай, но ночевать поехал в гостиницу, как и планировал. Сын провожал меня молча, а у машины спросил, можно ли утром позавтракать вместе. Я согласился. Это было легче, чем обещать ему, что всё уже забыто.
На следующий день Артём впервые за долгое время спросил не о деньгах и не о моём здоровье для порядка, а о деде. Я рассказал то, что помнил. Позднее мы с Аркадием Семёновичем действительно сверили фотографии; не всё удалось восстановить, но знакомые лица нашлись. Никаких подарков за давнее спасение я не принял.
Сын теперь звонит сам. Иногда разговор опять выходит коротким и неловким. Я больше не убеждаю себя, что это неважно, и говорю, когда мне обидно. Возвращаться друг к другу оказалось медленнее, чем испортить один вечер.
Достаточно ли публичного извинения после такого унижения или доверие возвращается только обычными поступками?
