«Мама, отойди! Здесь тебя быть не должно!» — Неля резко отодвинула лёгкий стул от стены вестибюля. Его ножка скрипнула по плитке. Я осталась стоять с сумкой, в которой лежали её запасные туфли.
До свадьбы было три дня. Организатор договорилась о коротком осмотре зала в тверском ЗАГСе: молодые хотели понять, как войти с родителями и где фотографироваться. Неля попросила меня привезти туфли, но теперь велела ждать снаружи.
Я спросила, кому мешаю. Дочь сказала, что Степан не хочет большой семейной группы. Сама его семья ещё не подошла. Мы с ним уже встречались, он никогда не просил меня исчезнуть из кадра. Но спорить о словах отсутствующего человека я не хотела.
Неля отворачивалась, поправляя ленту на сумке. Я чувствовала себя доставщицей, которая не поняла, что поручение закончено.
— Я спрошу у Степана сама.
Он вошёл в вестибюль, пока дочь объясняла, что сейчас не время. В ту же минуту мне пришло сообщение от организатора: та уточняла, ждать ли ещё кого-нибудь из родных. Я открыла пересланную переписку, но прочитать не успела. Степан заметил мой экран:
— Галина, что вам сейчас переслали?
Я показала ему телефон, прежде прочитав сама. В исходной просьбе Нели организатору было написано: «Маму не включаем. Со мной будет тётя Эмма, но родители Степана считают её моей мамой. Пожалуйста, без уточнений при них». Следом шла просьба вызвать меня только к концу осмотра, когда понадобятся туфли.
Организатор переслала это, потому что не поняла, почему я уже приехала и называю себя матерью невесты. Она извинилась за неловкость и предложила дождаться разговора семьи. Не проверяла документы о родстве и не объявляла, кому положено участвовать в церемонии. Это было наше представление друг о друге, а не правило ЗАГСа.
Степан спросил Нелю, зачем та сказала его родителям, что Эмма её мать. С ним самим она этого не делала: мы ужинали у меня весной. Оказалось, первое знакомство с его роднёй проходило без него, когда он работал в другом городе. Неля пришла с моей сестрой, которая ненадолго приехала из Москвы. Кто-то обратился к Эмме «мама невесты», а дочь не исправила. Позже уже сама поддерживала эту историю.
Эмма хорошо зарабатывала, уверенно рассказывала о поездках и могла без стеснения говорить с незнакомыми людьми. Я работала в школьной столовой и на первой такой встрече, наверное, тоже нашла бы, о чём рассказать. Но Неля решила не проверять. Ей было легче считать мой фартук причиной будущего унижения, чем выдержать собственный страх выглядеть беднее.
— Я не хотела тебя обидеть, — сказала она. — Просто потом уже нельзя было объяснить.
Я спросила, что стало бы на свадьбе. Дочь опустила глаза. Собиралась сказать, что я заболела, а Эмма не стала бы уточнять родство при гостях. Сестре Неля рассказала, будто я сама боюсь большого праздника. Я действительно не люблю тосты. Исчезать из семьи из-за этого не собиралась.
Степан признался, что тоже замечал странность: его мать спрашивала об Эмме чаще, чем обо мне. Он решил, что женщины подружились, и не придал значения. Теперь спросил, что Неля хочет сказать родителям до того, как они войдут. Не обнял меня на глазах у всех и не объявил образцом правильной матери. Мне и не нужна была новая оценка от жениха, чтобы считаться собой.
Неля попросила поговорить с ним наедине. Я отдала туфли и села на стул у окна, подальше от двери зала. Впервые за утро сама выбрала, где ждать. Организатор спросила, нужен ли стакан воды. Я сказала, что нет, но попросила не отправлять никому никаких сообщений от моего имени.
Когда родители Степана приехали, дочь вышла к ним сама. Я слышала своё имя, потом длинную паузу. Неля вернулась и попросила подойти: ей нужно было исправить представление. Я подошла, поздоровалась, назвала, где работаю. Отец Степана спросил, далеко ли моя школа. Обычный вопрос, на который можно было ответить, не придумывая себе чужую жизнь.
Осмотр мы закончили позже назначенного, часть задуманной съёмки пришлось отменить. Молодые ещё долго разговаривали без меня. Я не обещала Неле, что забуду прочитанную просьбу, и не ставила свадьбу условием извинения. Сказала только, что не стану играть больную ради её спокойствия.
Эмма на свадьбу приехала как тётя. Мы сидели рядом, каждая под своим именем. Когда дочь подошла перед регистрацией, я поправила ремешок на её туфле — тот, который она вечно застёгивала криво. А потом убрала руки и дала ей самой встать. До близкого разговора нам было ещё далеко, но прятаться я больше не собиралась.
Достаточно ли исправить ложь перед гостями, если ради красивой семьи уже успели спрятать настоящую мать?
