«Развёлся — нечего тебе в семейном альбоме!» — мама выдернула мой снимок из прозрачного кармана и бросила на пол. На фотографии я стоял у своего нового окна. Без бывшей жены, без детей: у нас их не было. Просто я, тридцативосьмилетний мужчина, впервые обустроивший жильё после разъезда.
Мы собирали альбом для маминого дня рождения в её гостиной в Пензе. Она сама попросила каждого принести последние фотографии. Я выбрал эту, потому что давно не было снимка, на котором я себе нравился.
Мама велела найти что-нибудь приличное. Школьное, армейское, где я ещё не «раскидал семью». Из комнаты она меня не выгоняла. Просто предлагала присутствовать только в том возрасте, когда мои решения её устраивали.
Майя сидела на диване с собственной коробкой фотографий. Я не хотел, чтобы сестра опять успокаивала нас обоих. Поднял свой снимок и положил на край стола.
— Мам, я и сейчас твой сын.
Майя вынула из коробки маленький альбом и раскрыла первую страницу обложкой к нам. Мама попросила не отвлекаться от общего дела. Сестра придержала край листа:
— Мам, это фото тоже убрать?
Мама посмотрела и сразу сказала, что это другое. На фотографии она сама обнимала Майю у стены с голой штукатуркой. Сестра только что развелась и сняла комнату. Мама приехала помогать красить стену; снимала подруга, державшая стремянку. Я помнил тот день: привозил им валик и вечером увёз пустые банки.
— Почему другое? — спросил я.
— Она спаслась, а ты семью сохранить не сумел.
Майя закрыла ладонью лицо на фотографии, своё, не мамино. Попросила не рассказывать снова о её бывшем муже. Она не хотела выигрывать спор за счёт подробностей того брака. Достаточно было сказать, что после развода осталась дочерью, достойной семейной фотографии. Почему ко мне применялось другое правило?
Я с женой разошёлся без громкой измены и без удобного злодея. Несколько лет жили как соседи, пробовали договориться, потом оба устали. Маме эта причина казалась недостаточной. Она всё искала поступок, после которого разрешила бы мне перестать оправдываться. А пока я не мог показать ей чужую вину, виноватым оставался сам.
На следующей странице маленького альбома была ещё одна фотография. Мама несла Майе чай в той же комнате. Ни богатого нового мужа, ни блестящей карьеры, которые могли бы оправдать сестру успехом, у неё тогда не появилось. Ей просто разрешили начать сначала. Именно так мама и рассказывала родственникам: Майя у нас смелая.
— Я и Антону помогала коробки носить, — сказала она.
Это было правдой. В день переезда она приехала с пирожками, вымыла подоконник и нашла разбитую кружку, которую я не решался выкинуть. На фотографии возле нового окна стояла другая кружка — её подарок. Я поблагодарил за помощь, но спросил, почему теперь окно стало доказательством семейного позора.
Мама обиделась, что хороший день мы превратили в суд. Предложила вообще убрать все снимки после свадеб, чтобы никому не было завидно. Майя ответила, что не станет вырезать свою жизнь для равенства. Её можно оставить в альбоме. Меня тоже можно оставить, не объявляя наши разводы одинаковыми и не оценивая, кто страдал достаточно.
Я не рассказывал сестре заранее, как мама встретит мой снимок. Она принесла маленький альбом потому, что искала для общего новые кадры. И теперь не просила маму любить меня вместо неё. Положила две фотографии рядом: мой новый подоконник и свою недокрашенную стену. На обеих мы были дома, хотя по-разному к этому пришли.
Мама вернулась к сортировке детских снимков. Некоторое время мы молчали. Потом она предложила поместить мои фотографии в конце, на отдельном листе. Я спросил, будет ли там подпись «прочее». Она рассердилась, но отдельный лист больше не предлагала.
Снимок у окна остался среди остальных. Извинения я в тот день не услышал. Уходя, забрал из коробки две запасные фотографии: одна была с бывшей женой, и я не хотел, чтобы её теперь рассматривали ради нового разговора о моей ошибке. Мама спросила, зачем забираю. Я объяснил без спора: это моя память, не весь её объём обязан стать семейным отчётом.
Через несколько дней она позвонила с привычным домашним прозвищем, которое не произносила со времени развода. Я ответил, но не сделал вид, что всё исправилось одним словом. Когда она спросила о квартире, рассказал про протекающий кран. Впервые за долгое время это был обычный разговор о моём сегодняшнем доме, а не о том, имею ли я право в нём жить.
Можно ли требовать одинакового уважения к взрослым детям, не доказывая, что их жизненные решения совершенно одинаковы?
