«Сама просила спилить! Теперь не жалуйся!» — дядя Максим швырнул пилу-ножовку на кучу свежих веток под яблоней. Ветки хрустнули. Я стояла у забора в резиновых сапогах и смотрела на голый нижний ярус дерева, под которым в детстве качалась на качелях.
Эту яблоню сажал мой дед в шестьдесят втором. Сад у нас общий с дядиной семьёй: участок в Торжке когда-то разделили между дедом и его братом, но забора между половинами так и не поставили. Яблоня растёт ровно посередине. Сколько я помню, ею пользовались обе семьи: яблоки собирали вместе, варенье варили по очереди.
Весной ветки стали ложиться дяде на крышу сарая. Мы договорились: аккуратно подрезать сухие и те, что над крышей. Остальное не трогать. Дядя сам предложил позвать знакомого садовника, но так и не позвал.
Сегодня я приехала из Твери на выходные и увидела, что нижних ветвей нет. Срезано всё, до самого ствола, с моей стороны. Там, где у меня стояла скамейка в тени, теперь солнце и пни от ветвей.
Дядя сказал, что я сама весной просила «убрать это дерево совсем», и он просто начал.
Из дома вышла его жена с телефоном. Я вспомнила, что в тот день, когда мы договаривались, она нас фотографировала у яблони.
— Татьяна Сергеевна, вы же фотографировали нас весной.
Татьяна Сергеевна посмотрела на ветки на траве, потом на мужа:
— Максим, ты же весной с ней по-другому договаривался?
Дядя Максим ответил, что не помнит. Татьяна Сергеевна открыла фотографию. Апрель, мы с дядей стоим под яблоней. Дядя показывает рукой на верхние ветви над сараем. Я держу в руке ленточку — в тот день мы привязали красные ленточки на те ветви, которые решили срезать. Их было четыре. Все — сверху, над дядиным сараем. На нижних ветвях с моей стороны — ни одной.
Дядя посмотрел на фото и замолчал.
Потом сказал, что дерево старое, что от него только тень и гниль, что яблоки мелкие, что ему надоело. Что его участок, и он сам решает, что на нём растёт.
Тут я не знала, что ответить. Чей это участок под яблоней, я и правда не знала точно. Забора нет, межа никогда не уточнялась. Фотография показывала, о чём мы договаривались весной, но не показывала, где проходит граница. Дядя мог быть прав, мог ошибаться.
Татьяна Сергеевна сказала мужу, что дело не в границе. Что он срезал ветви не там, где договорились, и объяснил это словами, которых я не говорила. Она сама слышала тот разговор.
Дядя Максим сел на перевёрнутое ведро. Помолчал и признался. Летом я поставила под яблоней, на своей стороне, старую дедову скамейку. Ему показалось, что я хочу «забрать тень себе». Его обидело, что я сижу там с книгой, а он на своей половине на солнцепёке. Он не стал говорить об этом прямо. Просто взял пилу.
Мне было горько. Не столько из-за веток, сколько из-за того, что дед и его брат пятьдесят лет делили этот сад без единой ссоры, а мы поссорились из-за тени.
Мы не стали ругаться дальше. Татьяна Сергеевна предложила позвать специалиста — проверить, выживет ли яблоня после такой обрезки и что с ней делать. Через неделю приехал агроном из районного садоводческого общества. Осмотрел дерево, сказал, что оно старое, но крепкое. Срезы обработал садовым варом, посоветовал весной не трогать ничего, дать дереву восстановиться. И сказал, что так резать нижний ярус осенью было ошибкой.
С границей решили не торопиться. Весной вызовем кадастрового инженера, пусть он определит, где проходит межа. А пока договорились письменно, на одном листке, подписанном всеми тремя: яблоня общая, любые обрезки — только по согласию обеих семей и по совету специалиста. Урожай делим поровну, как раньше.
Скамейку я сама перенесла на середину, под ствол. Теперь там тень для обоих. Однажды я приехала и увидела, что на ней сидит дядя Максим с газетой. Он смутился, хотел встать. Я попросила его подвинуться и села рядом.
Как так получается, что вещи, которые предки делили без слов, нам приходится делить с бумагой и агрономом?
