«Мама, иди в дом! Тебе нельзя волноваться!» — Лев подхватил с крыльца ведро с яблоками и отставил его за дверь, будто убирал меня вместе с ним. Яблоко скатилось по ступенькам в траву. Я вытерла руки о фартук и осталась стоять. Волноваться мне было нечего: я была здорова, как всегда.
Сыну тридцать четыре. Он давно живёт в Ярославле, работает менеджером в большой фирме. Летом женился на Ане. На свадьбу я не поехала: Лев сказал, что зал маленький и родни невесты много. С тех пор он раз за разом просил меня не брать трубку, если позвонят Анины родители. «Мам, ты же знаешь, как ты говоришь. Они городские, не поймут». Я выросла под Пошехоньем, окаю, говорю «баско» и «пошто». Сорок лет проработала на почте, и никто меня никогда не переспрашивал.
Позавчера с незнакомого номера позвонил мужчина. Это был сват, Степан Ильич. Спросил рецепт рыбника — Аня рассказала, что я пеку его лучше всех. Мы проговорили полчаса. Сегодня он заехал по дороге с рыбалки, и Лев, приехавший на выходные, увидел его машину у калитки.
Сват подошёл к крыльцу, снял кепку. Я поздоровалась:
— Степан Ильич, проходите, я же вам по телефону говорила.
Он посмотрел на моего сына, потом снова на меня:
— Лёва, а почему ты говорил, что мама болеет?
Лев стоял с пустыми руками и не знал, куда их деть. Сказал, что не хотел меня утомлять. Что у меня давление. Степан Ильич спокойно ответил, что давление у всех, а вот на свадьбу его сватью «не отпустили врачи» — так Лев объяснил это Аниной матери. И потом ещё дважды говорил, что мама «плохо себя чувствует и к телефону не подходит».
Я этого не знала. Я думала, он просто не позвал. Оказывается, он меня похоронил при живой.
Мы прошли в дом. Я поставила чайник, потому что не знала, что ещё сделать. Степан Ильич сел за стол у окна, как будто бывал здесь много раз. Лев остался в дверях.
Сват рассказал о себе сам. Он сорок лет ходил механиком на теплоходах по Волге, жена — медсестра. Сами они из Мышкина, переехали в Ярославль, когда Аня пошла в школу. «Я, Надежда Васильевна, тоже окаю, — сказал он. — Только меня на работе сорок лет переучивали, а я так и не переучился».
Сын покраснел так, как краснел в детстве, когда разбивал соседские стёкла.
Потом он заговорил. Неуверенно, глядя в стол. Сказал, что в институте над ним смеялись за моё «оканье» — он повторял мои слова, не замечая. Что он пять лет учился говорить «по-городскому». Что когда познакомился с Аней и её семьёй, испугался, что я приеду, заговорю — и они увидят в нём деревенского парня, которого он сам в себе стыдился. Проще было сказать, что мать больна.
— Ты меня стыдился, — сказала я. — А не своё детство.
Он не стал спорить. Сказал, что я права и что ему противно от себя.
Степан Ильич допил чай и вышел на крыльцо — дал нам поговорить вдвоём. Мне не нужны были долгие извинения. Я сказала сыну простые вещи. Что я не изменю речь, которой говорила с ним всю жизнь, читала ему сказки и учила считать. Что больше не буду прятаться от его новой семьи. И что если он стыдится меня, пусть сам объясняет это жене — я врать за него не стану.
Лев вышел к свату. Я видела в окно, как он что-то говорит, а Степан Ильич кивает. Позже сват рассказал мне, что сын сам позвонил Ане при нём и рассказал всё. Аня долго молчала, а потом спросила: «Пошто ты маму-то прятал?» — и они оба засмеялись. Оказывается, этому слову она научилась от своей бабушки.
Рыбник мы со Степаном Ильичом в тот же вечер испекли вдвоём, прямо по телефонному разговору. Он записывал рецепт в блокнот, а я ругалась, что он неправильно кладёт лук.
На Новый год Лев с Аней приехали ко мне. Аня привезла мне шарф и попросила научить её «так же баско» печь. А Лев, когда соседка спросила, кем он теперь работает, ответил: «Менеджером. А мама у меня — с почты, лучшая в Гороховце».
Почему мы так часто стыдимся тех, кто научил нас говорить, когда хотим понравиться чужим людям?
