«Зинаида Петровна, быстрее! Мы опаздываем к его родителям!» — Полина сдёрнула с вешалки пакет с костюмом жениха и бросила его на мой рабочий стол, прямо на выкройки. Булавки посыпались на пол. Я наклонилась собирать их и не сразу подняла глаза.
Полина — моя дочь. Ей тридцать. Я одна растила её с пяти лет и двадцать пять лет держу маленькую мастерскую по ремонту одежды в Егорьевске. Подшиваю брюки, меняю молнии, перешиваю платья к выпускным. На эти деньги дочь окончила институт и уехала работать в Москву.
Полгода назад она начала встречаться с Артуром. Однажды привезла мне его куртку: порвался рукав на локте. Сказала: «Мама, только не говори ему, что это ты. Пусть думает, ателье». Я зашила аккуратно, как умею, — двойным швом, изнутри, с маленькой заплаткой под цвет.
Сегодня Полина привезла его свадебный костюм — ушить брюки к росписи. Артур приехал с ней впервые. На пороге дочь сказала мне громко, при нём: «Здравствуйте, Зинаида Петровна». Как чужой.
Я не стала спорить при женихе. Подала ему брюки и показала на его куртку, висевшую у двери.
— Артур, примерьте. Локоть я зашила, как в прошлый раз.
Артур посмотрел на локоть своей куртки, потом на меня, потом на Полину:
— Полина, а почему ты её никогда с нами не зовёшь?
Значит, он понял не только про шов. Он понял по тому, как я сказала «как в прошлый раз», и по тому, как дочь побледнела.
Полина сказала, что это просто ателье, куда она давно ходит. Что Зинаида Петровна — «знакомая мамы». Артур молча снял куртку с крючка и вывернул рукав. Изнутри, под заплаткой, была моя метка: две маленькие крестообразные строчки красной ниткой. Я ставлю их на всех своих работах тридцать лет. Такая же метка была на всей одежде Полины в детстве — на школьной форме, на платьях, на варежках.
— У тебя на рюкзаке такая же, — сказал Артур. — Я спрашивал, ты сказала, мама вышивала.
Полина села на стул у примерочной.
Я ждала, что она скажет. Она долго молчала, а потом заговорила, глядя в пол. Что родители Артура — врачи, его мама завотделением в московской больнице. Что на первом знакомстве его отец спросил, кто её родители, и она сказала: «Мама работает в сфере бытовых услуг». А потом стало поздно что-то менять. Ей казалось, что если они узнают, что мать — «просто швея из Егорьевска», то будут смотреть на неё по-другому.
— Ты ведь сказала, что твоя мама в отъезде, — сказал Артур. — Что её не будет на свадьбе.
Это я слышала впервые. Я положила булавки на стол.
Мне не нужно было, чтобы дочь придумала мне другую профессию. Я не хотела, чтобы меня представили владелицей сети ателье или художником по костюмам. Я швея, и мне за это не стыдно. Я сказала Полине одно: что она может стыдиться моей работы, если хочет, но не может делать вид, что меня нет.
Артур сказал, что его мама тоже начинала санитаркой и ночами мыла полы в больнице, пока училась. Что его родители будут рады познакомиться с женщиной, которая так зашила ему куртку. И что он не хочет на свадьбе ничего скрывать.
Полина плакала долго. Потом сказала то, что я ждала услышать: «Мама, прости». Не «Зинаида Петровна», а «мама». Без объяснений и без оправданий.
Брюки я ушила в тот же вечер. Артур остался ждать, пил чай из моей кружки и спрашивал, как я научилась шить. Полина сидела рядом и молчала.
Через неделю мы втроём поехали к родителям Артура. Дочь представила меня с порога: «Это моя мама, Зинаида. Она швея, у неё своя мастерская». Голос у неё дрогнул, но она сказала это до конца.
Мама Артура оказалась простой и тёплой женщиной. Через десять минут она уже показывала мне своё старое пальто, которое никак не могла выбросить, и спрашивала, можно ли его спасти. Я забрала пальто с собой.
На свадьбе я сидела за родительским столом. А на подкладке свадебного костюма, изнутри, у самого шва, стояли две крошечные красные строчки. Артур попросил их сам.
Почему взрослые дети так часто стыдятся простой работы родителей, на которую когда-то вырастили их самих?
