«Собирай инструменты! Здесь всё моё!» — крикнул дядя Аркадий и смахнул с верстака пустую деревянную раму. Она упала на свободный участок пола. Я отступила, придерживая рулон бумаги для паспарту.
Мне тридцать девять. Одиннадцать лет я работала в нашей семейной багетной мастерской на Рождественской улице в Нижнем Новгороде. Папы не стало год назад. Его брату Аркадию шестьдесят три, и после похорон он всё чаще говорил со мной так, будто вместе с отцом исчезло и моё место за верстаком.
Сегодня перед открытием небольшой выставки дядя решил переставить все работы и убрать мой стол. Я отказалась. Он потребовал ключи и объявил, что не обязан держать здесь дочь брата только из уважения к покойному. Рядом стояла папина старшая сестра, семидесятилетняя тётя Валя. Сегодня она пришла раньше гостей и слушала, не снимая пальто.
Я взяла папку, которую она принесла для обсуждения нового срока аренды.
— Тётя Валя, разверни договор.
Она положила листы на чистый край верстака и посмотрела на брата:
— Аркадий, сколько здесь арендаторов?
Он ответил, что вопрос не в бумагах, а в опыте. Тётя Валя всё же попросила прочитать, с кем она заключала договор после папиной смерти. Там стояли два имени: моё и Аркадия. Мы оба подписывали его в этой же комнате. Тогда дядя сам подвинул ко мне ручку и сказал проверить реквизиты. Теперь я напомнила ему тот вечер: наша общая подпись нужна была не только для платежей. Решения о работе здесь тоже нельзя было принимать за одного из нас.
Помещение тётя сдавала семье много лет. Папа вёл заказы, Аркадий закупал материалы, я принимала клиентов и училась работе с рамами. После папиной смерти мы договорились продолжать вдвоём. Но дядя считал, что старшинство даёт ему право определять даже то, чем я могу заниматься в комнате, за которую отвечаю вместе с ним.
Мой стол стоял у окна. Папа сделал его под мой рост, и я привыкла класть слева ножи, справа — образцы. Аркадий решил, что у окна будет лучше смотреться витрина с его дипломами. Обсуждать это заранее не стал: велел мне освободить место к вечеру, когда придут гости.
— Ты всё равно здесь благодаря брату, — сказал он.
Я ответила, что благодаря папе научилась ремеслу, но заказы давно делаю сама. И если мы не можем работать вместе, нужно обсуждать, как разойтись, а не выбрасывать мой стол в день выставки. Тётя Валя согласилась говорить об этом отдельно от открытия.
Листы не давали готового ответа на каждый спор. В договоре было важно проверить и срок, и порядок пользования, и то, что именно мы обязались делать. Но он точно не превращал меня в случайную посетительницу, которую дядя мог выгнать при первом несогласии. Я попросила его убрать требование отдать ключи, пока мы не разберёмся нормально.
Выставку мы открыли без общей речи. Раму подняли, проверили углы: один пришлось потом переклеить. Я осталась принимать гостей, а дядя ушёл раньше. Мне было неприятно улыбаться клиентам, но на этот раз я не отменяла свои работы ради удобства человека, который только что пытался убрать меня из мастерской.
Через несколько дней мы встретились втроём. Я заранее получила консультацию о нашей договорённости и приготовила вопросы: какие заказы ведёт каждый, кто пользуется каким оборудованием, как согласуем изменения и что будет, если совместная работа не получится. Тётя не обещала решить всё за нас одной подписью арендодателя.
Аркадий сначала говорил, что я разрушу дело своей обидой. Потом признал, что не собирался относиться ко мне как к равному взрослому человеку. В его представлении я всё ещё приходила сюда после школы и ждала, пока папа разрешит потрогать инструмент. Я сказала, что не могу работать внутри этого воспоминания вместо собственной жизни.
Мы определили отдельные рабочие места и порядок общих заказов. Вопросы, которые требовали оформления, разобрали со специалистом, а не вписали на коленке между чашками чая. Пока продолжаем работать рядом, хотя легко не стало. Я не считаю это доказательством, что семейное дело обязательно нужно сохранять любой ценой.
Мой стол остался у окна. На нём теперь стоит и новая рама вместо той, у которой разошёлся угол. Я сделала её сама и не просила дядю одобрить цвет. Тётя Валя зашла забрать работу и спросила, удобно ли мне здесь. Впервые я ответила на этот вопрос не из благодарности за позволение остаться.
Должно ли родство отменять взрослые договорённости, когда одному из родственников удобнее снова считать другого ребёнком?
