«Не лезь! Ты тут просто помогаешь!» — отец отодвинул от себя блюдо с пирогом, которое я пыталась поставить в центр стола, и оно съехало на край скатерти. Двое соседей переглянулись. Я придержала блюдо, чтобы оно не упало в траву.
Папе исполнялся семьдесят один год. Праздник в саду я готовила две недели: заказала стулья, привезла из Москвы его любимую копчёную рыбу, с пяти утра пекла. Сестра Лада приехала к обеду с мужем и букетом. Отец обнял её у калитки так, словно не видел год, хотя она живёт через три улицы.
Когда все сели, папа, как всегда, взял гитару. У нас есть своя песня — «Яблоневый сад». Её придумали мы с Ладой, когда были маленькими: я сочиняла слова, она мелодию, мама подыгрывала на баяне. Во втором куплете там два имени — моё и сестры.
Отец спел второй куплет и вместо «Инночка» поставил «Ладушка» дважды. Соседи захлопали. Я тихо сказала, что там было иначе. Тогда он и отодвинул пирог.
Лада опустила букет на колени и вдруг негромко напела строчку по-старому, с моим именем. Я посмотрела на неё:
— Лада, ты же помнишь, как пелся этот куплет?
Сестра повернулась к отцу:
— Пап, почему ты пропускаешь второе имя?
Отец положил гитару на колени и сказал, что так «складнее звучит». Что я придираюсь к мелочам на его дне рождения. Что Лада всегда была рядом, а я «приезжаю раз в квартал и командую».
Я уехала из Кимр в восемнадцать — поступила в Москве на технолога, хотя папа хотел, чтобы я осталась работать на фабрике рядом с домом. Он тогда сказал: «Уезжаешь — значит, не наша». Я думала, это сгоряча. Только сегодня, под яблонями, вдруг поняла, сколько лет это длится. На семейных фотографиях в его альбоме меня почти нет — он печатал только те, где Лада. На маминых поминках он рассказывал гостям, как «дочка» ухаживала за ней, и ни разу не сказал, что я полгода каждую неделю возила маму на процедуры. Когда меня поздравляли с повышением, он переспросил соседку: «А, это Инна? Ну, она у нас московская».
Лада молчала, а потом сказала то, чего я от неё не ждала:
— Пап, я тоже это вижу. Мне стыдно, когда ты при мне хвалишь меня за то, что сделала Инна. Пирог её. Стулья её. Рыбу она везла. А песню мы вообще вместе придумали, ты сам маме подпевал.
Отец встал и ушёл в дом. Соседи заторопились домой. Мы с Ладой убирали со стола вдвоём, и она рассказала, что давно чувствует себя неловко — словно папа отдал ей мою половину семьи, а она не просила.
Я не пошла за отцом. Я не стала требовать, чтобы он сейчас же меня полюбил «как положено». Взрослого человека не заставишь чувствовать по приказу. Но я могу решить, как буду вести себя сама.
Вечером я сказала ему через дверь, что очень хочу быть его дочерью, а не бесплатной помощницей на праздниках. Что в следующий раз приеду как гостья: с подарком, но без подносов. И что если ему важно, чтобы меня не было в его истории, пусть скажет это прямо, а не меняет слова в песне, которую я придумала в девять лет.
Он не вышел. Утром, когда я уже стояла с сумкой у калитки, папа вышел на крыльцо в куртке поверх пижамы. Ничего не сказал про песню. Сказал только: «Рыбу вкусную ты привезла». Для него, наверное, это было много. Для меня — пока мало.
Через месяц Лада прислала мне видео. Папа сидит на веранде с гитарой и неуверенно поёт второй куплет. С двумя именами. Сбивается, начинает снова. На заднем плане Лада подпевает.
Я пересматривала его несколько раз. Простила ли я? Не знаю. Но новый год мы впервые за долгое время решили встречать вместе — и готовить будем все трое.
Можно ли заново заслужить место в семье, из которой тебя годами вычёркивали понемногу, по одному слову?
