Регина схватила кожаную книгу памяти, которую я только поставила на складной столик, и швырнула её в чёрную ноябрьскую грязь. Потом начала вырывать страницы и бросать их под ноги. Ветер подхватывал листы и гнал их между оградами. Я стояла у маминой могилы и смотрела, как фотографии размокают на земле.
Три года, пока Регина строила карьеру и неделями не звонила маме, я каждую субботу ездила к ней за сорок километров. Привозила лекарства, бульон, пекла её любимые пироги, слушала долгие разговоры и мамины тихие сожаления. Нина Фёдоровна ушла в семьдесят два года. Я никогда не считала, что имею право на мамин дом или её имя. Я просто приходила, когда ей было плохо. Регина приходила только тогда, когда речь заходила о бумагах и подписях.
Регина пришла в безупречном бежевом пальто, с очками на макушке, словно на деловую встречу. Рядом стояла тётя Валя в чёрном платке и семейный юрист Марк Борисович с кожаной папкой. — Ты нашей маме только позор принесла! Вон отсюда!
Я не стала кричать. Достала из кармана тяжёлую серебряную ручку, которую когда-то подарил маме дед Фёдор и которая всегда лежала у неё в письменном столе. Открутила колпачок, вынула крошечную чёрную карту памяти и вставила её в телефон.
— Подожди, Регина. Послушай, что мама оставила.
Я нажала на кнопку. Тётя Валя прижала ладонь к губам, а из динамика донёсся слабый старческий голос:
— Это же голос Нины! «Регина, зачем здесь нотариус?..»
Эту запись мама сделала за месяц до смерти. Она почти не вставала, дышала через трубку, и попросила меня положить ручку в её тумбочку. «На всякий случай, Оксаночка», сказала она тогда, и я не придала словам значения. На записи было слышно, как в спальню вошёл нотариус, как Регина уговаривала маму подписать новое завещание, где квартира и дача переходили только ей. Мама отказывалась, просила позвать меня. Регина отвечала, что сестра никогда не понимала, как устроена жизнь, и что подпись «для её же блага».
Марк Борисович попросил остановить запись. Он сверил дату на документе с журналом выездов нотариальной конторы. Визит состоялся за три недели до смерти мамы, когда она лежала с кислородом, а в графе о заявителе стояла фамилия Регины. Юрист сложил папку и сказал, что не подаст такое завещание на регистрацию, пока суд не разберётся.
Он говорил спокойно, как человек, который привык к трудным семьям. Но я видела, что у него дрожат пальцы, когда он закрывал папку. Потом он тихо сказал мне, что мама звонила ему за неделю до смерти и просила проверить бумаги, а он тогда решил, что это старческие страхи.
Регина побелела. Она схватилась за край столика, и её пальцы соскользнули с мокрого дерева. Тётя Валя отвернулась и сказала, что никогда не думала, что дочь может так поступить с матерью.
Мне было не важно, как на меня посмотрят в селе или в церкви. Важнее было то, что мама в конце жизни услышала себя и смогла сказать правду. Я сохранила запись на три флешки: одну отдала Марку Борисовичу, вторую положила в архив нотариальной палаты, а третью вернула в ту самую серебряную ручку, которая снова лежит в маминой тумбочке.
Дальше всё шло по закону. Нотариальная палата начала проверку, а суд принял иск о признании завещания недействительным. Наследство на квартиру и дачу заморозили до решения. Регина звонила мне по ночам, сначала кричала, потом плакала, потом прислала письмо от своего адвоката, в котором просила не доводить дело до конца.
Я не ответила ей с угрозами. Привезла домой кожаную книгу, подклеила страницы, восстановила имена и даты, а те листы, что не удалось спасти, переписала от руки по памяти родственников. Потом пришла в суд вместе с Марком Борисовичем и попросила только одного: правды и того, что положено по закону.
Как бы вы поступили на моём месте: подали бы иск против родной сестры или оставили бы всё как есть?
