Глеб орал так, будто дымарь был его собственностью, а я случайным прохожим в чужом саду. Под ботинками хрустело стекло, золотистый мёд растекался по половицам. Тётя Рая застыла у стеллажа и прижимала к фартуку банку, словно это было единственное, что у неё осталось. Рамка с сотами только что глухо ударилась о стену. Брат не ругался, он командовал, как хозяин, которого давно никто не слушает.
Семь лет я не уезжал из нашего села под Белокурихой. Пока братья строили карьеры в Новосибирске и Москве, я жил здесь: зимой проверял семьи, которые морозы почти добили, летом таскал воду из ручья, когда луга выгорали до жёлтой соломы. Тридцать два улья над ручьём, яблоневый сад, медогонка, которую дед Тихон собрал по винтику в сарае. Перед смертью он сжал моё запястье и сказал: «Не бросай пасеку». Больше ничего не объяснил. Я решил, что это стариковская тревога за любимое дело, и ни разу не спросил, что он имел в виду.
Глеб тем временем готовился к продаже. По семейной бумаге, которую родня подписала пять лет назад при разделе наследства, и участок, и дом числились за ним. Покупатели из города, которым он обещал землю под гостевой комплекс, уже ждали звонка. Глеб приехал в новеньком жилете и чистых кроссовках, ни разу не посмотрел на улья и говорил только о деньгах. Меня он называл сторожем и велел собирать вещи.
Я вытер руки о рубаху, посмотрел ему в глаза и не стал повышать голос.
— Отдай дымарь! Ты тут чужой — это моя земля!
— Дед оставил пасеку не тебе, Глеб. Сейчас поймёшь почему.
Скрипнула дверь. На пороге стоял мужчина в тёмно-зелёной форме с удостоверением на груди. Он смотрел только на меня, будто остальных в комнате не существовало:
— Ярослав Андреевич, хранитель, добрый день. Мы по вашему вызову.
Глеб обернулся, и кровь отхлынула от его лица. Инспектор районной службы охраны природы положил на бочку из-под мёда тонкий лист с печатью. Это была выписка из Единого государственного реестра недвижимости. В графе «ограничения и обременения» стояла запись, внесённая четыре года назад: участок с пасекой находится под охранным соглашением о сохранении племенного репродуктора местной горной породы пчёл. Владелец обязан сохранять пасеку и не менять её назначение без согласия хранителя. Хранителем был назван я.
Дед сам пришёл к нотариусу, когда краевое управление признало нашу пасеку племенной. Он подписал соглашение и оставил мне копию с пометкой: «Ты хранитель, не сторож». Бумага, которую Глеб носил в папке, была старой выпиской о доле. В ней этой записи не было, потому что её внесли позже, уже после договора о наследстве, где Глеб значился владельцем.
Инспектор объяснил спокойно. Продать участок под гостевой комплекс без согласия хранителя нельзя. Регистратор откажет в переходе права, как только покупатель закажет свежую выписку. Вывозить улья с участка тоже запрещено, а попытка выгнать хранителя с охраняемой территории оформляется отдельным протоколом.
Глеб сел на край ящика, не замечая мёда на брюках. Телефон зазвонил, он увидел имя покупателя и сбросил вызов. Через час адвокат покупателя прислал ему скан той же выписки, и сделка остановилась. Задаток, который успели внести, вернуть не удалось: договор предусматривал штраф за срыв, и Глеб подписал его, не читая ограничений.
На следующий день он вернулся уже без жилета. Протокол о незаконном вмешательстве в охраняемый объект сделал своё дело: ему пришлось подписать предупреждение и заплатить штраф. Тётя Рая плакала у печки и повторяла, что не знала, что задумал Глеб. Я ей поверил: она всю жизнь молчала, когда сыновья решали за неё.
Я не стал ни злорадствовать, ни ехидничать. Заварил чай с мятой, поставил на стол новую банку мёда и подвинул Глебу копию соглашения. «Прочти до конца, — сказал я. — Тогда поймёшь, почему дед выбрал меня». Он читал долго. Потом извинился, тихо, не поднимая глаз. Я принял извинение, но пасеку не отдал: улья стоят там, где их поставил дед, и по утрам я по-прежнему обхожу их с дымарём.
Как бы вы поступили на моём месте: простили бы родного брата, который хотел выгнать вас из дома, или потребовали бы полного возмещения?
