Ты мамин дом сдаёшь! Деньги — мне!
Тётя Люба стояла посреди двора в своём городском пальто и показывала на меня пальцем. Во дворе бабушкиного дома. Бежевые деревянные стены, резные наличники, которые дед вырезал сам, крыльцо с тремя ступеньками. Старая яблоня у забора. Скамейка под окном, на которой бабушка сидела вечерами.
Я стояла у крыльца в вязаном кардигане. Мне тридцать четыре. Я приехала из города — проверить дом перед зимой, забрать ключи у дачников, которые съехали в конце сентября.
Дядя Коля, тётин муж, стоял у калитки в своей кепке. Он привёз тётю на машине. Молчал, курил.
— Мне соседка Клава всё рассказала! — тётя Люба подошла ближе. — Ты тут дачников пускаешь! Всё лето! Москвичей каких-то! По двадцать тысяч в месяц! Это мамин дом! Мамин! Я — её дочь! А ты кто? Внучка! Дом по закону наш с твоим отцом пополам! А раз отца нет — значит, мне! Все деньги — мне! Сколько ты получила? Сто тысяч? Сто двадцать? Отдавай!
Бабушка умерла два года назад. Ей было девяносто один. Умерла во сне, в этом доме, в своей кровати у печки. Я была рядом — приехала на выходные.
Тётя Люба — бабушкина младшая дочь. Папина сестра. Папа умер пять лет назад. После этого тётя Люба к бабушке почти не приезжала. Раз в год, на день рождения, на полдня. Привозила торт и уезжала.
Я приезжала каждые выходные. Последние три года — почти жила здесь. Бабушка плохо видела, плохо ходила. Я топила печку, носила воду из колодца, готовила, мыла её в бане. Работала удалённо, по вечерам, когда она засыпала.
После похорон мы с тётей Любой вступили в наследство. Пополам — она и я, как папина дочь. Дом в деревне стоит недорого. Продавать его никто не хотел. Тётя Люба сказала: «Делай с ним что хочешь, мне эта развалюха не нужна». И уехала.
А на кладбище у бабушки стоял простой деревянный крест. Временный. Нужен был памятник. Хороший, гранитный, с фотографией. Как бабушка хотела. Она сама мне говорила: «Дашенька, поставь мне камень, как у деда. Рядом. Чтобы мы вместе были».
Я позвонила тёте Любе. Спросила, сможет ли она помочь с памятником. Он стоил сто двадцать тысяч. Тётя Люба сказала: «Даша, у нас сейчас совсем нет денег. Ремонт. Машина. Потом, ладно?» Я позвонила через полгода. Она сказала то же самое. Через год — не взяла трубку.
Тогда я решила сдавать дом. Нашла дачников через знакомых — хорошая семья из Москвы, с двумя детьми. Они снимали всё лето. Двадцать тысяч в месяц. Четыре месяца — восемьдесят тысяч. Ещё сорок я добавила своих.
В августе памятник поставили. Чёрный гранит, бабушкина фотография — она там молодая, в платочке, улыбается. Рядом с дедушкиным. Как она хотела.
Я отправила тёте Любе фотографию. Она не ответила.
Дядя Коля знал. Он приезжал в августе, один, без тёти. Помог мне с установкой. Сам таскал мешки с цементом, сам выравнивал основание. Спросил, откуда деньги. Я рассказала. Он долго молчал. Потом сказал: «Даша, ты молодец». И уехал.
А тёте Любе он, видимо, ничего не сказал. Или сказал, но она не слушала.
— Ну что ты молчишь? — тётя Люба стояла передо мной. — Деньги где? Я имею право! Половина дома — моя! Значит, половина денег — моя! А лучше все! Ты тут три года жила бесплатно, в мамином доме!
Соседка Клава выглянула из-за забора. Смотрела с любопытством.
Я посмотрела на тётю. На её дорогое пальто, на новые сапоги, на маникюр. Мне не было обидно. Мне было грустно. За бабушку. Она так ждала Любу. Каждый день рождения ставила на стол лишнюю тарелку.
— Деньги — на бабушкин памятник, — сказала я спокойно.
Тётя Люба осеклась. Потом махнула рукой.
— На какой ещё памятник? Там крест стоит! Деревянный! Я сама видела! На похоронах!
— Два года назад, — сказала я. — А в августе поставили гранитный. Я вам фотографию отправляла.
— Не видела я никакой фотографии! — тётя Люба повысила голос. — И вообще — памятник! Его надо вместе решать! Ты что, без меня? А может, ты всё себе забрала, а про памятник врёшь?
Дядя Коля у калитки бросил окурок. Затоптал его. Медленно прошёл через двор. Встал рядом с женой. Посмотрел на неё — устало, тяжело, с каким-то давним, накопившимся стыдом.
— Ты ж на него ни рубля не дала, Люба.
Тётя Люба обернулась к мужу.
— Коля, ты что?
— Я там был, — сказал дядя Коля. — В августе. Сам цемент таскал. Сам основание выравнивал. Даша всё оплатила. Сто двадцать тысяч. Восемьдесят — с дачников, сорок — свои. А ты три раза отказала. Я слышал, как ты по телефону говорила: «Нет денег, ремонт». А сама в тот месяц шубу купила.
Тётя Люба покраснела.
— Коля… при людях…
— А ты при людях можешь? — спросил дядя Коля. — При Клаве кричать, что Даша тебя обокрала? Даша, которая три года за твоей матерью ходила? Которая её в бане мыла? Которая у её кровати сидела, когда она умирала? Где ты была, Люба? Где?
Тётя Люба молчала. Губы у неё дрожали.
— Фотографию она тебе отправляла, — сказал дядя Коля. — Я видел. У тебя в телефоне. Ты её открыла и закрыла. Не ответила.
Тётя Люба опустилась на бабушкину скамейку под окном. Смотрела в землю.
Я подошла и села рядом.
— Тётя Люба, поедем на кладбище. Посмотрите сами.
Мы поехали втроём. Тётя Люба долго стояла у памятника. Смотрела на бабушкину фотографию — молодую, в платочке. Потом опустилась на колени. Прямо в дорогом пальто, на мокрую землю.
— Мама… прости… — сказала она. И заплакала.
Мы с дядей Колей отошли в сторону. Дали ей побыть одной.
Потом тётя Люба подошла ко мне. Обняла. Неловко, как будто впервые.
— Даша, прости меня. Я… я всё думала, что успею. Приеду потом, побуду с ней. А потом её не стало. И мне было так стыдно, что я… что я злилась. На тебя. Потому что ты была рядом, а я — нет.
Через неделю тётя Люба перевела мне сорок тысяч. С сообщением: «Это мои за памятник. Прости, что поздно».
Дом мы так и сдаём дачникам. Летом. Деньги делим пополам. Тётя Люба свою половину отдаёт на ремонт дома — она сама так решила. Говорит, что мамин дом должен стоять.
А весной тётя Люба приехала одна. Без предупреждения. Посадила у памятника бабушкины любимые пионы. И ещё долго сидела на скамейке у могилы, разговаривала с мамой.
Соседка Клава потом рассказала мне, что тётя Люба просидела там до темноты.

