Триста десять тысяч в котёл?! Ты ж мне на машину обещала!
Максим шлёпал ладонью по боку котла, как по лошадиному крупу. Белая эмаль отзывалась глухо, и от каждого шлепка в моей руке дёргалась тряпка. Я стояла перед котлом и протирала переднюю панель. Не потому что грязная. Надо было куда-то деть руки, пока сын кричит.
Котёл новый, висит у нас на кухне с августа. Простой, белый, без названия и без наклеек, рядом свежевыкрашенные жёлтые трубы и батарея под окном. Когда включается горелка, он тихо гудит, будто в углу улёгся большой кот. А в трёх шагах от него стоит старая печь, побелённая, кирпичная, с холодной чугунной дверцей. У печи оцинкованное ведро, угля в нём наполовину.
Был октябрь, воскресенье, часа три. За окном серо, тюль почти не пропускает света, на столе клеёнка в клетку. Максим приехал за картошкой, как приезжает каждую осень. Чёрная городская куртка нараспашку, под ней серая толстовка, в левом кулаке смятый пустой мешок. Ему сорок пять. Он широкий, коротко стриженный, светло-русый, и плечи у него мои, деревенские.
Миша сидел на табуретке у печи. Мой муж, ему семьдесят пять. Худой, сутулый, в клетчатой рубашке и жилетке, которую я штопала на локтях ещё при Ельцине. Руки на коленях, глаза в пол. Всегда так сидит, когда в доме повышают голос, будто на половицах что-то потерял.
Меня зовут Галина Петровна, мне семьдесят два. Живём мы на окраине Арзамаса, в бревенчатом доме Мишиного отца, который тот поставил в пятьдесят восьмом. Газа до этого лета у нас не было.
Теперь про деньги. Пенсия у меня двадцать одна тысяча. Восемь лет, с того года, как Миша перестал сторожить базу, я откладывала с неё сколько выходило: три тысячи, бывало две, а в удачный год пять, когда с огорода хорошо уходило. Складывала на вклад, называла «на чёрный день». Мише сказала сразу, в первый же месяц: от мужа деньги прятать не по мне. А Миша лет через пять, за чьим-то праздничным столом, ляпнул при сыне, гордился мной: у моей Гали целое состояние лежит. С того стола Максим и начал считать эти деньги своими. Вслух не говорил. Просто при каждом приезде спрашивал, как там вклад и не упал ли процент.
В апреле он приехал не за картошкой, а с разговором. Сел на то же место за клеёнкой, где сейчас стоит с мешком, и сказал: мам, на первый взнос за машину мне не хватает трёхсот тысяч, у тебя лежат, я верну с премии. Я разлила чай. Подумала. Сказала: «Посмотрим». Больше ни слова. А Миша, пока я ставила чайник, перегнулся через стол и похлопал сына по руке: «Мать отдаст, Макс, не дёргайся». Меня он не спросил.
Он вообще так живёт. Скажет Максим, Миша сделает. Три года назад сын решил, что яблоня у забора затеняет грядки, и Миша полдня пилил ту яблоню, которую сам сажал. Пять лет назад Максим решил, что нам надо перебираться к нему в двушку, а дом продавать. Миша кивал два вечера подряд. На третий я сказала, что в гости приеду на три дня, ни днём больше. Миша кивнул и на трёх днях.
В августе я сняла деньги со вклада. Все. Подключение газа в дом стоило сто шестьдесят тысяч: проект, врезка, бумаги. Котёл восемьдесят пять. Трубы, батарея под окном и всё остальное шестьдесят пять. Триста десять тысяч, до рубля, я пересчитывала дважды на этой самой клеёнке. Максиму не позвонила. Объяснять не стала. Миша понимал, почему, и мне этого хватало.
А в то воскресенье Максим вошёл на кухню, увидел жёлтые трубы, потом белый ящик на стене и замер на пороге с мешком. Потом сказал то, что вы прочитали в начале. И шлёпнул по котлу. И ещё раз, сильнее.
— Ты в своём уме? Ты знаешь, сколько мне теперь в кредит брать? С процентами! — Он ходил по кухне от окна до печки, три шага туда, три обратно. — У Оли салон уже выбран, ей цвет понравился! Я ей обещал!
— Я просил! В апреле! Сидел вот здесь и просил!
— Просил, — сказала я. — А я что ответила?
— Что отдашь! Отец сказал: отдаст!
Я так и мыла панель, не поворачивая головы.
— Не обещала, Максим. Сказала — посмотрим. Посмотрела.
Он сначала не понял. Открыл рот, закрыл. У него с детства привычка: если слова не действуют, повторить их громче. Поэтому он развернулся к Мише и пнул табуретку, на которой тот сидел. Табуретка проехала по полу сантиметров десять вместе с отцом.
— Пап! Ты же говорил! Ты мне в апреле сказал: мать отдаст! Сидишь тут как мебель!
Миша поднял голову. Сорок пять лет, с того дня, как Максим родился, он опускал глаза, когда сын повышал голос. Сейчас поднял. Он смотрел на Максима, и лицо у него было такое, какого я не видела ни разу, даже когда хоронили его мать. Я перестала тереть панель.
Табуретка ещё скрипела после Максимова пинка. Миша не упал: держался двумя руками за край сиденья, как в тряском автобусе, и смотрел на сына снизу вверх. Котёл щёлкнул, зажёг горелку, тихо загудел. Больше в кухне не было ни звука.
Миша заговорил негромко, каждое слово отдельно, как диктант в классе.
— Макс, мать в январе от печки угорела. Я её откачивал.
Я сложила тряпку вчетверо и положила на котёл сверху. Руки мне больше не были нужны, я их просто убрала.
Максим стоял с мешком. Кулак так и не разжал, мешок торчал из него, как мятый флаг. Вторая ладонь соскользнула с котла и повисла вдоль куртки.
— Чего? — спросил он.
— Девятого января. Утром, часов в шесть. Я проснулся, голова раскалывается, а Галя лежит на полу между кроватью и дверью. Лицо серое. Губы синие.
— Ты чего несёшь, пап?
— Я её за плечи тащил, по половику. Через сени, на крыльцо. Дверь настежь, мороз двадцать шесть. Закутал в одеяло, хлопал по щекам, уши тёр, как нас в армии учили. А она глаз не открывает. Скорая ехала тридцать пять минут. Я считал.
Я этого не помню. Помню потолок. Потом женщину в синей куртке, которая держала мне на лице маску. И что мне было неловко: стою на крыльце перед чужим человеком в ночной рубашке. Фельдшерица потом сказала Мише, что ещё час, и он разговаривал бы не со мной, а с участковым. Миша повторил это Максиму слово в слово. Голос ни разу не дрогнул, как будто пересказывал не про жену, а про соседку.
— А меня почему… — Максим сглотнул. — Меня почему не позвонили?
— Я не велел, — сказал Миша. — Это я Галю упросил. Сказал: парень расстроится, сорвётся, сто десять километров по гололёду, сам в кювет вылетит. Она сначала не хотела.
— Не хотела, — сказала я. — Потом согласилась. Ночью, после больницы, Миша сидел на кухне и плакал над чайником. Я его пятьдесят лет знаю и видела такое первый раз. Сказала: ладно, молчи, раз тебе так надо.
Максим сел. Не на табуретку, а на край стола, прямо на клеёнку, чего я ему не позволяла с пятнадцати лет. Мешок лёг рядом. Он разглаживал его ладонью, туда-сюда, будто мешок был в чём-то виноват.
— Ну печку бы проверили, — сказал он наконец. Голос был уже не тот. — Трубу почистили бы. Не обязательно сразу газ на триста тысяч.
— Трубу чистили в ноябре, — сказала я. — Тяга была хорошая. Я закрыла заслонку на сорок минут раньше, чтобы тепло не ушло до утра. Один раз за пятьдесят лет. Хватило.
— Печь мой отец клал, — сказал Миша. — Хорошая печь. Только человек, Макс, устаёт. После той ночи я каждые два часа вставал проверять, дышит ли мать. Семь месяцев так спал. До августа, пока котёл не повесили.
Я ждала, что Максим закричит снова. Он открыл рот, и ничего не вышло. Тогда я сказала то, что носила в себе с января.
— Ты звонил четыре раза. Я четыре раза говорила: «всё хорошо». Четыре раза ты отвечал: «ну и ладно» и переходил к машине.
— Я бы деньги дал, — сказал он.
— Дал бы, — сказала я. — Только у тебя их не было. Поэтому ты и пришёл в апреле ко мне.
Он поднял голову и посмотрел на котёл. Не на меня, не на отца. На белую панель без названия, на жёлтую трубу, на батарею под окном. Потом на старую печь. Встал, подошёл, дёрнул чугунную дверцу на себя. Заглянул в чёрную пустоту, где с августа ничего не горело. Закрыл. Руку вытер о джинсы.
— Я думал, ты просто так, назло, — сказал он.
— Я никогда ничего назло не делала, — сказала я. — Ни тебе, ни ему.
Максим постоял ещё минуту. Потом взял с клеёнки мешок, свернул его в трубку и сунул в карман куртки. Я сказала, что в погребе три ящика картошки, пусть забирает. Он сказал: «Не надо. В другой раз».
Машина простояла у калитки минут десять. Мотор работал, фары горели в серых сумерках. Мы с Мишей смотрели на неё из-за тюля. Миша держал меня за локоть, и рука у него дрожала. Не от страха. Он сорок пять лет не говорил сыну ни слова поперёк, и это вышло из него, как гвоздь из доски: с хрустом.
— Я думал, он ударит, — сказал Миша.
— Не ударил.
— Я ему первый раз в жизни… — Он не договорил и пошёл к своей табуретке.
Три недели Максим не звонил. Первое воскресенье я просидела возле телефона. Второе тоже. В третье позвонила сама и поговорила с Олей про погоду. Максим подошёл в самом конце и спросил только: «Пап, у вас там тепло?» Миша ответил: «Тепло». Больше они ничего друг другу не сказали, но Миша потом полчаса ходил по дому и улыбался стенам.
В декабре Максим взял машину в кредит. Сам, на четыре года, в салоне, комплектацией ниже той, что хотел. Прислал фотографию: красная, у ворот салона, Оля в шапке рядом. Я написала: «Красивая. Не разбей». Он ответил смайликом. Первый смайлик от него за два года.
Тридцатого декабря они с Олей приехали с ночёвкой. Последние три года Максим появлялся на три часа и уезжал, говорил, что по темноте ехать не любит. Теперь Оля, снимая сапоги в сенях, сказала мне: «Галина Петровна, у вас теперь можно ночевать, да?» Привезли мандарины и новый мешок, чистый, под картошку. Картошку забрали сразу, без разговоров, три ящика, Максим сам таскал их из погреба.
В три часа ночи я услышала шаги на кухне и вышла. Максим стоял перед котлом в майке и трусах, босиком на холодном полу, и слушал, как тот гудит.
— Тепло у вас, — сказал он.
— Тепло, — сказала я.
Он взял со стола квитанцию за газ, прочитал, пошевелил губами.
— Восемьсот рублей за месяц. Это же дешевле угля.
— Дешевле, — сказала я.
Про январь мы больше не говорили ни разу. Он не заговорил, а я не стала.
Угольное ведро теперь стоит на крыльце. Я насыпала в него земли, а в апреле посадила герань, ту, что Миша всю зиму выхаживал на подоконнике. Первый раз она зацвела в июне. Максим приехал на выходные, остановился у крыльца и спросил:
— Мам, а ведро чего? Выбросить?
— Хорошее ведро, — сказала я. — Оцинкованное.

