Подписывай доверенность на вклад! Ты ключи три раза теряла!
Роман стоял надо мной так близко, что я видела седину в его щетине и серую нитку на чёрной кожаной куртке. В одной руке у него была открытая прозрачная папка, в другой шариковая ручка. Ручкой он тыкал в бумагу мне под нос, а костяшками стучал по папке, как стучат в дверь, которую не открывают.
Я сидела на бежевом стуле в приёмной нотариуса, пальто застёгнуто до горла, на коленях большая коричневая сумка. Обе руки я положила на неё, одну поверх другой. Волосы у меня седые, в низкий пучок. Вдоль кремовой стены четыре стула, в углу фикус в кадке, рядом кулер с бумажными стаканчиками, на столике стопка серых папок. За матовым стеклом двери кто-то ходил, мы ждали одиннадцати. Больше в приёмной никого не было. Роман сам так записал: «чтобы без посторонних».
У кулера стояла Светлана, его жена, в бежевом плаще, с бумажным стаканчиком в руке. За всё время, что мы ждали, она ни разу не присела и ни разу не отпила.
Меня зовут Галина Петровна, мне семьдесят три. Три года назад я овдовела. От мужа осталась изба в деревне под Мосальском, которую Пётр Иванович срубил своими руками. Жить там я не могла, продавать было больно, и я продала только через год, за девятьсот тысяч. Положила деньги на вклад в банке на Кирова, в Калуге, на своё имя. Решила так: триста мне на старость, а остальное внукам, Даниле и Полине, по триста каждому, на учёбу, когда придёт время.
Роман у меня один, ему сорок восемь. Лет десять у него была автомастерская на выезде из города, потом прогорела: арендодатель поднял плату, клиенты разошлись. Остался кредит на оборудование, шестьсот сорок тысяч, и звонки из банка.
А полгода назад у Романа появилась привычка рассказывать про меня. Сестре моей в Тарусу, соседям, Светлане при детях: мама всё забывает, мама кастрюлю на плите оставила, мама кошелёк в магазине потеряла. Я узнала от сестры, она позвонила и спросила, не пора ли мне к врачу. Я бы отмахнулась, но вокруг меня и правда стало пропадать. Сначала очки: нашлись на стиральной машине, хотя в ванную я с ними не ходила. Потом пенсионная карта. Потом ключи от квартиры, два раза. Каждый раз находил Роман. «Мам, на тумбочке в прихожей». «Мам, в кармане старого пальто». И говорил так мягко, как с ребёнком. Я стала проверять замок по пять раз. Стала проверять и себя.
В июне я записалась к неврологу в платную клинику. Никому не сказала, заплатила две тысячи пятьсот своих. Врач велел нарисовать часы, запомнить пять слов и повторить их через десять минут. Я повторила. Он посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Галина Петровна, мне бы ваши мозги».
В прошлый четверг Роман сказал: «Мам, давай оформим на меня доверенность на вклад. Просто чтобы я мог снять на лечение, если что. А то тебя в банке обведут, мошенники сейчас такие». Я ответила, что подумаю. В пятницу он принёс запись: нотариус, вторник, одиннадцать.
В воскресенье мы обедали у них дома. Суп, котлеты, Данила рассказывал про олимпиаду, Полина про соседскую собаку. Роман был ласковый, подливал мне компот. Я ушла в ванную вымыть руки, а когда вернулась, Светлана на кухне стояла у раковины и как-то странно на меня посмотрела. Я решила, что мне показалось. Вечером у своего подъезда я полезла в сумку за ключами, и ключей там не оказалось. Роман довёз меня и открыл дверь запасным, который держал у себя. «Опять, мам», — сказал он. Я промолчала. Третий раз.
В понедельник вечером мне позвонила Светлана. Она звонит редко. Сказала: «Галина Петровна, завтра я поеду с вами к нотариусу. Сумку держите при себе, пожалуйста, никому не давайте. Я потом объясню». Я не стала спрашивать. За полгода я отвыкла задавать вопросы, на которые боюсь услышать ответ.
Утром в машине Светлана сидела сзади. Вышли мы у конторы, и она поправила мне сумку на сиденье, чтобы не помялась, и вернула. Сумка у меня на коленях стала тяжелее, чем была. Я не открывала. Ничего не сказала.
В приёмной Роман, едва мы сели, достал папку и ручку. Я сказала, что подписывать не буду, и он закричал то, с чего я начала. Про ключи. Про три раза.
Я посмотрела ему в лицо. Это мой сын, я знаю его с первого крика. Руки лежали на сумке, и я сказала спокойно, как говорят в очереди:
— Не теряла, Рома. Они всегда в сумке.
Он коротко засмеялся.
— В сумке? В воскресенье у подъезда ты полчаса их искала.
Я ничего не ответила. Папка у него в руке дрогнула. И в эту секунду у кулера хрустнул бумажный стаканчик. Светлана стояла, и вода текла по её пальцам на бежевый рукав, а она не замечала. Смотрела она не на меня. На Романа.
— Ром… я видела. Ты их сам из сумки вынимал.
Роман повернулся к ней медленно, всем корпусом. Ручка осталась в воздухе на уровне моего лица. «Что ты несёшь?» — спросил он голосом, которым говорят с больными.
— В воскресенье, — сказала Светлана. — Мама была в ванной, сумка стояла на табуретке в прихожей. Ты её расстегнул, достал связку и положил в хлебницу. Я стояла в дверях комнаты. Ты меня не заметил.
— Я убрать хотел, — Роман сглотнул. — Чтобы не потерялись.
— Они у неё уже были, Ром. Они бы не потерялись.
Он машинально посмотрел на мою сумку. Я расстегнула молнию, она шла туго, сумка у меня с девяносто девятого года, и я достала связку: три ключа и один домофонный, на красной ленточке, которую я сама привязала лет двадцать назад, чтобы не путать. Подняла за ленту, чтобы она повисла между нами. Лента покачалась и замерла.
— Откуда они у тебя, мам? — спросил Роман. Но смотрел он на Светлану.
— Из хлебницы. Вчера, пока ты был на смене. — Она наконец поставила на столик мокрый смятый стаканчик. — А утром в машине я положила их обратно в сумку. Когда поправляла.
— Свет, ты не понимаешь. Там кредит, шестьсот сорок тысяч…
— Я каждый месяц вижу в смс платёж по твоему кредиту, Роман. Это ты не понимаешь. Ты при мне сказал, что мама потеряла ключи, а они лежали у нас в хлебнице под батоном.
Ей не хватило воздуха, она замолчала. Я слышала, как за матовым стеклом двигают стул. Нотариус на секунду приоткрыла дверь, посмотрела на нас троих и тихо закрыла. Наверное, такое она видела.
— Очки тоже ты? — спросила я.
Он промолчал.
— И карту.
Он промолчал.
— Я к неврологу ходила, Рома. В июне. Платно, чтобы ты не узнал.
— К какому неврологу?
— К хорошему. Сказал, мне бы мои мозги.
— Мам, я хотел как лучше. Ты же правда забываешь.
— Забываю, — сказала я. — У кого день рождения, сколько стоит масло. А где лежат мои деньги, не забываю.
Он выпрямился. Рука с ручкой так и осталась поднятой, он, кажется, забыл про неё. Потом сунул папку под мышку, шагнул к двери, остановился, обернулся и хотел что-то сказать. Не сказал. Дверь за ним хлопнула, внизу взвыл мотор. Ручку он так и унёс в кулаке, я заметила это через окно, когда он садился в машину.
Светлана вызвала такси. В машине она плакала тихо, отвернувшись к окну, а потом начала говорить. Что полгода молчала, думала, у него стресс из-за долга. Что в воскресенье увидела и всю ночь не спала. Что в понедельник нашла связку в хлебнице под батоном и полчаса стояла над ней с телефоном, не зная, кому звонить. «Простите меня, Галина Петровна. Я должна была раньше».
— Ты не молчала до конца, — сказала я. — Это главное.
Мне надо было спросить и я спросила: когда она поняла. Светлана сказала, что сомневалась ещё в июле, когда Роман при ней рассказывал по телефону моей сестре, будто я два часа искала очки, которые были у меня на носу. Тогда она решила: показалось. Не показалось.
Из такси я вышла у банка, не домой. Светлана пошла со мной. Операционистка при мне вписала в карточку вклада, что распоряжаться им может только я лично, с паспортом. Что именно она вписала, я не знаю, но отметка есть.
Вечером я достала из серванта справку от невролога, которую хранила в папке с квитанциями, и положила на стол. Сидела, смотрела на неё. Не из-за Романа. Из-за себя: полгода я считала себя старухой, а доказательство, что это не так, оказалось в моей же сумке, в виде бумаги за две тысячи пятьсот.
В четверг пришёл слесарь и поменял замок. Стоило это тысячу восемьсот. Запасной ключ я протянула Светлане. Она сначала не взяла. Я сказала: «Бери, не стесняйся, у меня теперь один хозяин ключей».
С кредитом Светлана решила по-своему: платить будет вместе с ним, но свою половину из своей зарплаты, а мою пенсию и мой вклад пусть он не трогает даже взглядом. Роман на это согласился, потому что выбора ему не оставили.
Роман не появлялся месяц. Не звонил. Данила приезжал сам, на автобусе, и ни о чём не спрашивал, только съел всё, что я поставила. Полина спросила: «Ба, а папа правда сказал, что ты всё забываешь?» Я ответила: «Папа ошибся». Она кивнула, как будто это была задача, которую можно проверить.
Он позвонил в дверь в конце ноября. Раньше у него был свой ключ, а теперь он стоял на площадке и звонил, как чужой, засунув руки в карманы куртки. Папки с ним не было.
— Мам, прости.
— Заходи.
Он снял ботинки, прошёл на кухню. Я поставила чайник. По дороге он посмотрел на стенку у двери, где на гвоздике висела связка на красной ленте, на уровне глаз, чтобы видно было с порога. Ничего не сказал.
Чай мы пили молча. Он держал чашку обеими руками и, кажется, не чувствовал, что она горячая. Когда он обулся и уже стоял в дверях, то сказал, не оборачиваясь: «Висят».
— Висят, — сказала я.

