Папину страховку на курорт спускаешь?! А мне — ни копейки?!
Лёша выкрикнул это так, что эхо вернулось от пустых путей. Народу на перроне не было: будний вечер, поезд на юг уходит поздно, провожающие давно разошлись по домам.
Дело было в конце октября, в Оренбурге, около семи. Фонари у нас на вокзале чугунные, жёлтые, и в лужах на мокром асфальте они дрожали длинными полосами. Тёмно-зелёный вагон стоял с открытой дверью, металлические ступеньки были опущены. Лёша стоял на нижней, загородив проход: правая рука поперёк поручня, в левом кулаке ключи от машины. Я стояла внизу, у самых ступенек, и держала ручку своего чемодана, бордового, на колёсиках, которому лет пятнадцать. У ног лежала авоська с яблоками в дорогу. Татьяна, невестка, держалась чуть позади, в тёмно-синем пуховике, и прижимала к себе пластиковый контейнер с пирогами. Пекла с пяти утра, с капустой и яйцом, обернула полотенцем, чтобы не остыли.
Меня зовут Ирина Владимировна, мне шестьдесят восемь, и я впервые за двадцать лет собралась куда-то для себя. Путёвка в Кисловодск, двадцать один день, с лечением, сорок шесть тысяч рублей. Расскажу по порядку, иначе не умею: тридцать лет в бухгалтерии на хлебокомбинате, привычка осталась.
Мой муж Виктор умер в феврале. Упал у гаража в гололёд, ему было семьдесят. Полис от несчастного случая он оформил лет десять назад и каждый январь продлевал, тысяча девятьсот рублей, а я ворчала, что можно и без этого. «Это не мне, Ира, — отвечал он. — Это тебе». В апреле страховая перечислила мне, как выгодоприобретателю, шестьсот сорок тысяч. Я смотрела на цифру на экране и не знала, что с ней делать: мы с Виктором за сорок лет столько в руках не держали.
В мае пришёл Лёша. Сел на кухне и мял в пальцах хлебную корку. «Мам, двести тысяч нужно. На ремонт кухни, Тане сюрприз к Новому году. Только ей ни слова, а то весь сюрприз пропадёт». Я перевела в тот же вечер, с телефона, который мне внучка Ксюша настроила. Расписки не брала. Мне и в голову не пришло: сын. Он поцеловал меня в макушку и ушёл лёгкий, как после бани.
С июля он начал спрашивать про остаток. Не про моё давление и не про отца на кладбище, а про остаток: «Мам, а вклад у тебя под какие проценты?» Два раза в неделю, как справляются о здоровье. После мая на счёте лежало четыреста сорок тысяч. Путёвку я оплатила в сентябре, и осталось триста девяносто четыре. Эту цифру я назвала ему один раз, а он запомнил до рубля.
На их кухню я с мая не заходила. С Таней про сюрприз не говорила ни слова, потому что обещала. Собирались мы всегда у меня. Когда я спрашивала Лёшу про ремонт, он отвечал одинаково: «Мастера к зиме, мам, не трогай». Я не трогала.
Про путёвку сказала за воскресным обедом, в сентябре. Лёша положил вилку. Таня сказала: «Ирина Владимировна, поезжайте, вы на себя двадцать лет ни рубля не потратили». А он промолчал, и этим молчанием я потом ужинала всю неделю.
В тот вечер они вдвоём приехали меня проводить. Ксюша осталась дома с уроками. Лёша донёс чемодан до вагона и не отпустил. Сначала шутил: «Мам, давай присядем на дорожку». Потом, не глядя на меня: «Остаток мне нужен. Я Газель нашёл, подержанную, триста восемьдесят, под перевозки, оформлю на себя. Через год верну с процентами». Я ответила: «Лёша, остаток мне на лекарства и на жизнь». Он побагровел, вскочил на ступеньку и перегородил рукой поручень.
— Папина страховка — это и моё тоже! Он мне отец! — Он ударил ладонью по железу, и вагон отозвался. — Ты на своих курортах сидеть будешь, а я двадцать лет в долг живу!
Таня сказала: «Лёш, до отправления девять минут». Он ей: «Таня, не лезь!» Она послушно замолчала. Она у меня так умеет: замолчать и посчитать.
Я не отпускала ручку чемодана. Двадцать лет я ждала эту поездку, и девять минут до отправления у меня были свои. Лёша набрал воздуха для второго раза, и я сказала ровно, как зачитывают остаток по счёту:
— Двести тебе дала. В мае, вам на ремонт.
Таня подняла голову. Контейнер с пирогами в её руках пошёл вниз медленно, словно кто-то тянул его за верёвочку. Она повернулась к мужу. Я увидела, как у неё шевельнулись губы раньше, чем она заговорила.
— Лёш… какой ремонт? У нас обои ещё со свадьбы.
Таня сказала это тихо, глядя не на меня, а на мужа. Контейнер опустился ей до пряжки пуховика, и в нём глухо стукнулись пироги.
Лёшина рука поползла с поручня вниз, как по маслу, медленно, ладонью по железу. Ключи в кулаке звякнули и затихли. Он смотрел на Таню так, будто она заговорила на чужом языке.
— Какие двести тысяч? — спросила она. — Когда в мае?
— Таня, потом.
— Нет, сейчас. Потому что у меня на кухне со свадьбы обои в зелёные ромбики. Возле плиты они жёлтые. Шкаф над мойкой я на прошлой неделе подпирала книжкой, чтобы дверца не отваливалась. Какой ремонт?
— Это был сюрприз, — выдавил он. — К Новому году. Хотел…
— К какому? Через два месяца? Ты же говорил, что бригады нет.
— Материалы заказаны.
— Покажи чек.
У Лёши дёрнулся кадык. Тридцать лет бухгалтерии научили меня слышать, как звучит цифра, за которой нет бумаги. Он ничего не показал. Он вообще перестал смотреть куда-либо, кроме своих ботинок.
До отправления оставалось шесть минут. Я поставила ногу на нижнюю ступеньку, потому что не хотела слушать, что он выдумает на ходу.
— Таня, я поеду. Билет возврату не подлежит, да и вы сами разберётесь. Это ваш разговор.
— Подождите, — сказала она. — Дайте я.
Она поставила контейнер на подножку, подняла мой чемодан, вдвое тяжелее её сумки, и перекинула через порожек в тамбур. Руки у неё не дрожали. Потом вернула мне контейнер.
— Пироги. С капустой. В дороге съешьте, пока тёплые.
— Мам, не уезжай, — сказал Лёша. Голос у него сел.
— Я на двадцать один день, Лёша, не навсегда.
Поезд тронулся без свистка, плавно, как всегда трогаются поезда на юг. В окне я видела платформу: Таня стояла ближе к фонарю, Лёша дальше, у зелёной скамейки. Между ними была лужа и три шага. Никто не двигался, пока перрон не кончился.
В половине двенадцатого ночи позвонила Таня. Голос ровный, бухгалтерский, почти как у меня.
— Ирина Владимировна, вы не спите?
— Не сплю. Говори.
— Я взяла его телефон, пока он в ванной. Пароль — день рождения Ксюши, он всегда ставит одинаковый. Двадцать три перевода в букмекерскую контору. Все в июне. Последний — двадцать девятого, остаток на карте ноль. Ваши двести тысяч там за месяц сгорели.
Я долго молчала. За окном проплывали огни какой-то станции, и в купе у соседки на верхней полке кто-то сонно ворочался.
— Таня, ночью решений не принимают.
— Я не принимаю. Я считаю.
Я бы даже поняла Лёшу, если бы он признался в мае. Ну, проигрался, ну, взял. Не за деньги обидно, они приходят и уходят. Обидно за «сюрприз для Тани». Таню он использовал как пароль, чтобы я не стала ни о чём спрашивать.
Утром в семь она прислала фотографию. Лист в клеточку, вырванный из Ксюшиной тетради, и ручка с котиком, которой он писал. «Я, Алексей, взял у матери, Ирины Владимировны, двести тысяч рублей и обязуюсь вернуть их по десять тысяч в месяц, первого числа». Дата. Подпись. Паспортные данные Таня заставила вписать, чтобы всё было по-человечески. Первые десять он перевёл в ту же ночь, а она стояла у него за спиной и ждала, пока на телефон придёт сообщение.
В Кисловодске я каждое утро в семь пила нарзан по расписанию и ходила по аллее до лавочки с видом на гору. Соседка по палате, учительница из Тюмени, всё спрашивала, отчего я такая спокойная. Я ей отвечала, что бухгалтерия.
Первого ноября Таня написала мне ещё одну картинку: вторые десять тысяч. Перевод пришёл без напоминаний, и она подчеркнула это отдельным сообщением: «Сам. Без меня».
Остаток на вкладе, триста девяносто четыре тысячи, лежал где лежал. Про Газель Лёша больше не заговаривал. Ни про Газель, ни про проценты. Как отрезало.
Через три недели я вернулась. Тот же вокзал, те же чугунные фонари, на асфальте та же вода, только холоднее. Вагон остановился, я спустилась по складным ступенькам с бордовым чемоданом и увидела, что на перроне стоит одна Таня. В синем пуховике, с пластиковым контейнером и прозрачной папкой.
— А Лёша?
— Я его не звала. Ему стыдно, пусть привыкает.
— А Ксюша?
— Дома, уроки. Но она вам нарисовала. — Таня достала из папки открытку: гора и под ней кривая фигурка в бежевом берете. — Вот.
Под открыткой лежали два распечатанных листа. Квитанции о первых двух переводах по десять тысяч. Таня распечатала их на работе, на принтере, который у неё в бухгалтерии не давали никому трогать.
— Обои я сама переклею, — сказала она. — В декабре. Мне хватит двадцати тысяч, я уже посчитала. Клей возьму покрепче.
— Клей и валик я куплю.
— Не надо.
— Это не деньги, Таня, — сказала я. — Это обои.
Она рассмеялась, коротко, один раз, и взяла мой чемодан. Мы пошли к такси под теми же фонарями. Пироги в контейнере давно остыли, но я открыла крышку и съела один прямо на ходу.
— Ирина Владимировна, а чек от путёвки вы сохранили?
— Сохранила. Я все чеки храню.
— Вот и я теперь буду.

