Тринадцать тысяч в аптеку! А мне, значит, денег нет?!
Чеки легли на скатерть веером, половина съехала на пол, самый длинный повис у меня на тапке. Андрей стоял надо мной в кожаной куртке, с дороги даже не расстегнулся. От куртки несло автобусом и табаком. Правый кулак он так и держал сжатым, хотя в нём уже ничего не было.
Я сидела с синей таблетницей на коленях, семь крышечек по дням недели, одну закрыть не успела. Внук мой, Максим, все зовут Макс, застыл у стула с раскрытым рюкзаком. В каждой руке белая коробка. Так с коробками и стоял, пока отец орал. Андрей на него ни разу не глянул.
Была суббота, без десяти восемь, ноябрь. В Архангельске в это время ещё ночь, а снег шёл уже третий день. На раме иней вырос ёлочками. На батарее сушились носки, мои и Максовы вперемешку. Живу я в однокомнатной, в кирпичной пятиэтажке. Круглый стол, кружевная скатерть, которую крючком вязала моя мама. Над сервантом часы с маятником. Дверца у серванта висит на одной петле, потому что я третий месяц прошу Макса подкрутить шуруп.
Меня зовут Нина Васильевна, мне семьдесят. Тридцать шесть лет я сортировала письма и бандероли на почте на Троицком. Пенсия у меня тридцать одна двести. Шесть с половиной уходит на квартиру и свет, остальное расписано по числам, в тетрадке в клетку.
Андрей приехал первым автобусом из Северодвинска и позвонил так, что я не успела дойти из кухни. С порога сказал:
— Мам, полтораста тысяч до марта. Коробку на машине надо перебирать, мастер говорит, иначе встану на трассе.
— Нет, Андрюша.
— Как нет? Ты всю жизнь копила.
— Нет у меня, сынок.
Он кивнул так, как кивают, когда не поверили. Обошёл стол, открыл сервант и начал выгребать скатерти. Достал из-под них коробку из-под зимних сапог. Он думал, там сберкнижка. Я по лицу видела, что он думает про сберкнижку.
Денег у меня Андрей брал три раза. В двадцать первом шестьдесят тысяч, жене на зубы. В двадцать втором сорок, на шины и страховку. В двадцать третьем пятьдесят, на что, не сказал, а я не спросила. Не вернул ни рубля. Я не напоминала. Матери просить назад как-то не с руки.
А сама я попросила его только один раз. В апреле двадцать четвёртого, по телефону, на громкой связи, потому что левое ухо у меня почти не слышит. Макс сидел за этим же столом над тетрадью и слышал каждое слово. Андрей ответил мне двумя фразами. Макс их помнит дословно. После того звонка я у сына больше не просила ничего. Сегодня он пришёл просить у меня.
В коробке сверху лежали чеки в резинке, свежие, ещё читались. Нижние почти побелели: термобумага со временем выцветает, поэтому я каждый вечер переписываю цифры в тетрадь. Андрей сорвал резинку, вытащил горсть и швырнул мне на скатерть. На итог внизу он глянул. Выше итога не прочитал ни одной строчки. Названия лекарств у него закрыли пальцы.
— Тебе, что ли, столько таблеток? — Он ткнул пальцем в синюю таблетницу у меня на коленях, потом во вторую, что лежала на столе. — Две штуки! Сколько ты на это ухлопываешь в месяц? Сколько, я спрашиваю?!
Про вторую таблетницу я промолчала. С апреля двадцать четвёртого я ему ничего не объясняю. Я щёлкнула крышечками, одной за другой, как делаю каждое утро, и подняла на него глаза.
— Тринадцать шестьсот в месяц. Чеки все в коробке.
Он считает быстро, у него с детства. Губы шевельнулись, шея пошла красными пятнами.
— Сто шестьдесят три в год! Это мои полтораста ты за год в аптеку отнесла!
Больше я ничего не добавила. Чеки в коробке, берёшь любой и читаешь от начала до конца, никто не мешает. Он не взял. Он схватил со стола вторую таблетницу и затряс ею у меня перед носом, крышечки заплясали, три таблетки выпали на скатерть. Две я потом подобрала, третья закатилась под сахарницу.
— Сорок шесть лет я тебе сын! Что у тебя здесь такое, что дороже сына?! Говори!
Ответ стоял в трёх шагах от него с расстёгнутым рюкзаком и держал две белые коробки. Андрей не поднимал головы.
Макс опустил обе в рюкзак, сразу, не раскладывая, хотя я всегда прошу не мять. Молнию потянул до самого конца, так что она взвизгнула. Подбородок у него ходил из стороны в сторону, как у Андрея в семь лет, когда тот разбил окно в школе и пришёл признаваться.
Макс шагнул к отцу. Андрей наконец повернул к нему голову.
— Пап, это прабабушке. Ты ж ей помогать отказался.
Макс сказал это негромко. Но голос у него сорвался на слове «прабабушке», и Андрей услышал этот срыв раньше, чем слова. Повернулся. Первый раз с самого порога посмотрел на сына.
— Какой прабабушке?
— Бабе Наде. — Макс глаз не отвёл. — Надежде Павловне. Твоей бабушке, пап. Я ей по субботам вожу, двумя автобусами в Соломбалу. Две таблетницы, на неделю каждая. Сегодня тоже собирался.
Рука у Андрея сползла с чеков. Один прилип к ладони, и он стряхнул его, как осу.
— У неё же соцработник, — сказал он. — Я думал, соцработник ходит.
— Никто не ходит, — сказал Макс. — Соседка снизу заглядывает, когда вспомнит. Два с половиной года.
Надежде Павловне девяносто один, она мать моего покойного Коли. В марте двадцать четвёртого у неё случился инсульт. Она пролежала на кухонном полу, пока соседка не зашла за солью. Скорая, больница, три недели. Левая рука с тех пор слушается плохо, живёт одна, на втором этаже деревянного дома, ехать ни к кому не хочет. Мой номер у неё на холодильнике, написан фломастером, ещё Колиной рукой. Врачи выписали всё, что положено, а бесплатно из этого досталась хорошо если половина.
Андрею я позвонила в тот же день, как её увезли. Он сказал: «Ох ты, бабка-то держится, молодец». На этом разговор кончился.
— Я попросила тебя один раз, — сказала я. — Пополам. Шесть восемьсот с тебя, шесть восемьсот с меня.
— Пап, а ты что ответил? — Макс не дал ему рта раскрыть. — Я за этим столом сидел. «У меня своя семья, мам. Мне свою кормить». И ещё: «Она на мою свадьбу не приехала. Я ей ничего не должен».
Свадьба была в девятнадцатом, вторая у Андрея. Надежда Павловна в Северодвинск не поехала. Сказала, что не будет сидеть за столом, где мальчику двенадцать лет, а отец рядом с новой женой. Прислала открытку и пять тысяч. Андрей обиделся на неё так, что обида пережила и инсульт.
— Я на нервах был, — сказал он. — Мам, я тогда на нервах был, там ремонт у нас… — Он повернулся ко мне. — Ты ж потом не напомнила.
— Второй раз просить — это уже клянчить, — сказала я. — А ты хоть раз спросил за два с половиной года, как там баба Надя? Хоть один раз?
Андрей открыл рот и закрыл.
— Три зимы она возила тебя на санках через мост, в Соломбалу, пока я по вечерам сидела над конспектами в техникуме. Вставала в пять, чтобы я поспела к первой паре.
Этого я ему не говорила двадцать лет. Сказала сейчас и по лицу увидела, что дошло.
Я нагнулась к коробке и достала из самого низа первый чек. Он почти белый, лента выцвела так, что видна только цифра и дата: двадцатое апреля двадцать четвёртого года. Назавтра после того разговора по телефону. Я протянула ему бумажку.
Андрей подошёл к окну, к серому свету. Держал чек у самых глаз и читал, водя пальцем по строчкам. Я знала, что там написано: от тромбов, для сердца, полоски для глюкометра. Четыре тысячи девятьсот. В тот первый месяц она ещё не всё выкупала.
— Тринадцать шестьсот это на всё, — сказал Макс у него за спиной. — Сердечные пять семьсот. От тромбов пять. Полоски две девятьсот. Одни полоски, пап. У неё сахар, без них нельзя.
— Пенсия у неё двадцать две, — добавила я. — Квартира и еда. На лекарства не остаётся ничего. Она думает, они льготные. Я ей так сказала. Иначе она бы не взяла.
Андрей положил чек на стол и разгладил ладонью. Ладонь у него ходила ходуном.
— Вы меня при сыне, — выдавил он. — Позорите.
— Ты сам при сыне разбросал, — сказала я. — Я только сказала, где лежит.
— Пап, ты вчера написал мне, где достать полтораста, — сказал Макс. — Баба Надя в четверг про тебя спрашивала. Я сказал: занят.
Андрей взял с подоконника шапку. Постоял. «Ладно», — сказал он. Не мне и не Максу. Дверь за ним хлопнула так, что с рамы осыпался иней, а дверца серванта качнулась на своей петле.
Макс собрал чеки с пола. По одному, по датам, как я переписываю в тетрадь. Я сидела с таблетницей, руки у меня прыгали, и я не понимала отчего. Утро прошло совсем не так, как я себе его рисовала.
Третью таблетку он нашёл под сахарницей и положил в ячейку на субботу. Мы поехали, двумя автобусами, как всегда. Надежда Павловна сидела у окна в вязаной кофте и спросила, не звонил ли Андрюша. Я сказала: работает. Она сказала: «Ну пускай».
Через неделю Макс написал отцу: «Еду к бабе Наде в десять». Андрей ответил одним словом: «Заеду». Он довёз Макса до деревянного дома в Соломбале, остановился у подъезда и остался сидеть. Макс поднялся один. Вечером мне рассказывал: сорок минут. Надежда Павловна увидела машину из окна и спросила, кто это внизу сидит, мотор не глушит. «Это папа». — «Какой папа?» — «Андрей». Она помолчала. «Пусть сидит, — сказала. — Понадобится, поднимется».
Он поднялся в следующую субботу. С железной банкой халвы, той самой, которую она в его детстве прятала на верхней полке буфета. Надежда Павловна посмотрела на него поверх очков и сказала вместо «здравствуй»: «Растолстел». Просидел он у неё час сорок. На тумбочке у кровати стояли две таблетницы и ряд коробок, и Макс потом рассказал, что отец, увидев их, снял куртку. До этого сидел в ней, как на остановке.
Мне он ничего про это не говорил. Пятого декабря, в субботу, он пришёл ко мне. Звонить не стал, подождал во дворе, пока Макс откроет. Протянул чек.
— Полоски. Положи к остальным.
Внизу на ленте было напечатано, что оплата картой, и четыре последние цифры. Две девятьсот. С той субботы он берёт их сам, раз в месяц, в аптеке на Поморской, а чек привозит мне.
Полторы сотни он у меня больше не просил. Три недели Андрей ездил к нам автобусом, я видела в окно, как он стоит на остановке. Потом знакомый перебрал ему коробку в гараже за пятьдесят две тысячи, с рассрочкой. Три старых долга мне он не вернул. Я не напоминаю.
Дверцу серванта Макс подкрутил в тот же день, пятого декабря. Взял отвёртку и сделал за три минуты, ничего не сказал.
Нижние чеки в моей коробке совсем выцвели, на них уже не разобрать даже цифры. Новые, с его карты, лежат сверху. Бумага ещё белая, буквы чёрные, всё читается.

