Где мамины гробовые? Сто сорок тысяч! Ты взяла?!
Света трясла пустым белым конвертом у меня перед носом, и конверт шуршал, как сухой лист. Тот самый конверт из маминого серванта, из верхнего ящика, под стопкой салфеток. Он был совсем пустой. Света даже перевернула его и потрясла над столом, будто деньги могли прилипнуть к стенкам.
Конец августа, жаркий вечер, мамина двушка в Каменске-Шахтинском. Тюль на окне светился оранжевым от заката. На столе кружевная дорожка, миска со сливами. Ящик серванта выдвинут до конца. У дивана на полу стоял раскрытый мамин чемодан, старый, синий, на колёсиках. Сверху на сложенной кофте лежали несколько сосновых шишек.
Меня зовут Анастасия, Настя, мне сорок четыре. Я живу в этом же городе, через три улицы. Работаю в школьной столовой, у меня двое сыновей. К маме захожу почти каждый день. Света, моя старшая сестра, живёт в Ростове. Ей пятьдесят один, у неё своя фирма по ремонту квартир, машина, белый льняной костюм, солнечные очки, поднятые на голову. Приезжает к маме два раза в год. На Пасху и на мамин день рождения.
Сегодня она приехала без звонка. Сказала, что была по делам в Шахтах и решила заглянуть.
Светлана всегда приезжала так, будто проверяла. Каменск-Шахтинский она не любит, называет его «нашей дырой» и говорит, что уехала отсюда в восемнадцать лет и правильно сделала. В мамину квартиру она входит, не разуваясь, проводит пальцем по серванту и спрашивает, почему мама до сих пор не поменяла окна. Окна, кстати, папа ставил сам, в девяносто восьмом.
Маме, Тамаре Ивановне, семьдесят три. Папа умер в семнадцатом году, ему было шестьдесят шесть. После его смерти мама стала откладывать. С каждой пенсии по две, по три тысячи, в этот конверт. Говорила, что на похороны. «Чтобы вам, девочки, не тратиться. Чтобы всё было по-людски». За девять лет набралось сто сорок тысяч.
Папу звали Михаил Петрович. Он тридцать лет проработал на шахте «Северная», а когда её закрыли, ещё десять лет охранником на складе. Мама говорила, что он был очень добрый и очень невезучий. Всё, что он обещал, сбывалось на десять лет позже, чем надо, или не сбывалось совсем.
Света знала про конверт. Каждый свой приезд она первым делом открывала сервант и пересчитывала. При маме. Вслух. «Сто двадцать… Сто тридцать… Мам, ты смотри, не трать. Это святое. И Настю не слушай, если будет просить». Мама кивала и закрывала ящик. Мне было стыдно за сестру каждый раз.
Сейчас мама спала в соседней комнате. Она прилегла часа два назад, сразу как я её привезла. Сказала, что очень устала с дороги.
С нами в комнате сидела Вика, Светина дочка. Ей двадцать четыре, она живёт в Ростове с матерью, работает в турагентстве. Приехала со Светой. Сидела на подлокотнике дивана, рядом с маминым чемоданом, в широкой серой футболке и джинсах, и молчала.
— Я тебя спрашиваю! — Света наступала на меня. — Ты здесь каждый день! Ключи у тебя! Мама старая, она уже не помнит, что куда кладёт! Ты взяла! На своих пацанов? На машину? На что, Настя?
— Света, тише, мама спит.
— Пусть просыпается! Пусть послушает, какая у неё дочка! Сто сорок тысяч! Это были её похоронные! Ты понимаешь, что ты сделала? Ты у мамы гроб украла! Если она завтра умрёт, на что мы её хоронить будем? Я опять за всё платить буду? Как за папу?
За папу, вообще-то, мы платили пополам. Но я не стала напоминать.
Я стояла у двери с ключами от машины в руке. Я только что вернулась из аптеки, ещё даже не разулась. Ключи были тёплые от ладони. Я медленно опустила руку.
— Не я, Света. Мама их сама потратила.
— Сама?! — Света засмеялась зло. — На что? На что можно потратить сто сорок тысяч в семьдесят три года в Каменске? На хлеб? На лекарства? Не ври мне! Мама без тебя в магазин не выходит! Ты её возила, ты ей мозги пудрила! Я в полицию пойду! Я завтра же пойду!
Я молчала. Я обещала маме не говорить Свете. Мама сама сказала: «Настенька, Света не поймёт. Света скажет, что я дура старая. Пусть я сначала съезжу, а потом пусть ругается».
Вика вдруг пошевелилась на подлокотнике. Протянула руку к маминому чемодану и тихо тронула пальцем сосновую шишку, которая лежала сверху на кофте. Погладила её, как гладят котёнка. Потом подняла глаза на мать. И я поняла, что Вика сейчас скажет то, о чём мы с ней договорились молчать.
— Мам, бабушка на Байкал летала. Я ей билеты брала.
Света замерла с конвертом в руке. Медленно повернулась к дочери.
— Что?
— На Байкал, — повторила Вика. — На десять дней. Иркутск, Листвянка, Ольхон. Я ей всё забронировала, через своё агентство, со скидкой. Перелёт, гостиницу, экскурсии. Тётя Настя отвезла её в Ростов, в аэропорт. Сегодня утром бабушка прилетела обратно.
Света смотрела на чемодан. На шишки. На кофту, сложенную сверху. Я видела, как до неё доходит.
— Она… Одна? В семьдесят три года?
— Одна, — сказала Вика. — С группой. Там пенсионеры были, она подружилась с женщиной из Новосибирска. Она мне каждый вечер видео присылала. Озеро. Нерпу. Скалы. Она плакала на каждом видео, мам.
И тут Света села. Прямо на мамин чемодан, на крышку, на шишки, как будто ноги у неё подкосились. Чемодан скрипнул.
— Зачем? — выдохнула она. — Зачем ей Байкал?
Я села рядом с ней на диван. И рассказала то, что мама рассказывала мне много раз, а Свете, видимо, никогда.
В семьдесят пятом году, когда мама с папой поженились, папа обещал ей свадебное путешествие на Байкал. Мама с детства мечтала, видела его в кино, в журнале «Огонёк». Папа сказал: «Тома, вот накопим, и сразу поедем». Сначала копили на квартиру. Потом родилась Света, потом я. Потом перестройка, девяностые, папина шахта закрылась. Потом папа заболел. Каждый год он говорил: «Ну вот на следующий год точно». Так и не поехали.
— Он перед смертью сказал ей, — добавила я. — В больнице. «Тома, прости, что я тебе Байкал не показал». Мама мне это сама рассказала. А потом стала копить на похороны. Девять лет копила. А в мае пришла ко мне и сказала: «Настя, а зачем мне гроб за сто сорок тысяч? Меня можно и за тридцать похоронить. А Байкал я так и не увижу».
Света сидела на чемодане и молчала. По её щекам текла тушь.
— Почему мне никто не сказал? — спросила она наконец.
— Потому что ты бы её не пустила, — сказала Вика спокойно. — Ты бы сказала, что она с ума сошла. Что в её возрасте опасно. Что эти деньги святое. Ты каждый раз их пересчитывала, мам. Бабушка боялась тебе даже заикнуться.
Света посмотрела на дочь долго, тяжело. Потом закрыла лицо руками.
Из соседней комнаты послышались шаги. Мама проснулась. Она вышла в коридор в халате, заспанная, с примятыми волосами, и остановилась в дверях. Увидела Свету на своём чемодане, пустой конверт на полу, нас с Викой.
— Сказали, значит, — вздохнула она. — Ну и хорошо. Я сама не знала, как сказать.
Света подняла голову.
— Мама, ты могла упасть. Там. Одна. Ты могла…
— Могла, — согласилась мама. — И что? Я сорок девять лет этого ждала, Светочка. Я туда долетела. Я в воду руку опускала. Она холодная, как лёд, и прозрачная, видно камни на три метра. Я стояла и думала: Миша, я тут. Ты не довёз, я сама долетела.
Она подошла к Свете и погладила её по голове, как маленькую.
— А похоронить меня можно и без ста сорока тысяч. Вы у меня хорошие, вы похороните.
Света встала с чемодана, обняла маму и долго не отпускала. Я не видела, чтобы она так обнимала маму, лет двадцать.
Мы сели ужинать вчетвером. Мама достала из чемодана копчёного омуля, завёрнутого в три слоя бумаги и в пакет, и банку кедровых орехов. Света ела омуля руками и говорила, что ничего вкуснее в жизни не пробовала. Мама рассказывала про Листвянку, про старую женщину на рынке, которая продала ей шишки, про то, как на Ольхоне ветер сорвал с неё платок и унёс в воду.
Ночевать Света осталась у мамы. Вика уехала ко мне. Утром, когда я пришла, мама сидела на диване со Светой и показывала ей фотографии на телефоне. Медленно, одну за другой, рассказывая про каждую. Света слушала, кивала, задавала вопросы. Мама сияла.
Потом мама ушла на кухню ставить чайник. А Света, думая, что я не вижу, достала из своей сумки кошелёк, вынула оттуда несколько купюр и положила их в пустой белый конверт. Двадцать тысяч. Сложила конверт и вернула его в ящик серванта, под салфетки. Ничего не сказала.
Я тоже ничего не сказала.
Конверт так и лежит в мамином серванте. Мама знает, что там Светины деньги, но не трогает их. Говорит: «Это Света мне на следующую поездку положила. Наверное, на Алтай». Рядом с конвертом лежит сушёная веточка багульника, которую мама привезла с Ольхона. Она пахнет до сих пор, если её потереть пальцами.

