Ты маме не родная! Два миллиона восемьсот — мои, все!
Вика тыкала в меня толстой картонной папкой с документами, и золотые кольца-серьги у неё в ушах качались. Она даже не сняла пальто. Ворвалась в мамину квартиру, как к себе домой, и начала прямо с порога.
Тёмный декабрьский вечер, Узловая. Мамина двушка в панельной пятиэтажке. Полуразобранные картонные коробки на полу. Полированный сервант с хрустальными рюмками. На стуле сложенная кружевная скатерть, мамина, праздничная. На стене ковёр с узором, тот самый, на который я в детстве смотрела перед сном и искала в нём зверей. Тёплый свет абажура под потолком. Завтра утром мы с Викой идём к нотариусу.
Меня зовут Настя, мне тридцать семь. По документам я младшая дочь Людмилы Сергеевны и Алексея. Мама умерла в июне. Ей был восемьдесят один год. Папа умер пятнадцать лет назад, в шестьдесят шесть. Сердце.
Я всю жизнь была поздним ребёнком. Так говорили все. Соседи, учителя, мамины подруги. «Людочка в сорок четыре родила, вот чудо». Вика старше меня на шестнадцать лет. Когда я родилась, её в Узловой не было. Она доучивалась в Туле, жила у тётки. Вернулась, когда мне было два года. Я её почти не знала. Она всегда была мне скорее чужой взрослой тётей, чем сестрой. Она меня никогда не обнимала. Никогда не играла со мной. Смотрела как-то странно. Будто через меня.
Когда мне исполнилось восемнадцать, мама позвала меня на кухню. Закрыла дверь. Долго молчала. Потом сказала: «Настенька. Мы тебя удочерили». Я тогда долго плакала. Мама обнимала меня и говорила: «Ты наша. Ты самая наша». Я спросила: «А кто моя мама? Настоящая?» Мама сказала: «Молоденькая девочка. Из района. Ей нельзя было оставить ребёнка». И больше ни слова. Сколько я ни спрашивала. Даже когда умирала, не сказала.
Свидетельство об удочерении я видела один раз. Мама показала и убрала. Я не стала искать дальше. Решила, что мне хватает моей мамы.
Хотя иногда я думала о той девочке. Особенно когда сама родила сына. Мне было двадцать восемь, и мне было страшно, хотя рядом были муж, мама, врачи. А ей, той девочке из района, было, наверное, лет семнадцать. Кто был рядом с ней? Держал ли её кто-нибудь за руку? Я представляла её себе почему-то светловолосой, маленькой, в больничном халате у окна. Я не злилась на неё. Я думала: ей, наверное, было очень плохо, раз она отдала. Я ни разу не сказала этого вслух. Даже маме.
Вике пятьдесят три. Тёмно-рыжие крашеные волосы, короткая стрижка. Бордовая водолазка. Она живёт в Новомосковске с мужем. Маму навещала редко. Пару раз в год. Последний год, когда мама болела, я ухаживала за ней одна. Вика приезжала на час, спрашивала, как дела, и уезжала. Мама после её визитов всегда долго плакала. Я не понимала почему.
Завещания мама не оставила. По закону квартира делится поровну. По миллиону четыреста. Вика узнала это от юриста и сегодня приехала.
— Я в архиве всё нашла! — кричала Вика. — Ты удочерённая! Ты маме не родная! Ты вообще непонятно чья! Подкидыш! А я родная дочь! Единственная! Квартира моя! Вся! Два миллиона восемьсот! Подпиши отказ, и я тебя больше не трогаю!
Она снова ткнула в меня папкой. Я отступила к серванту. Хрусталь звякнул.
В руке у меня были ключи от маминой квартиры. На колечке с маленькой деревянной бусиной. Эту бусину я сама нанизала, когда мне было пять. Мама всю жизнь носила эти ключи с ней.
— Удочерённая. По закону — такая же дочь.
— Такая же! — Вика засмеялась. Зло, высоко. — Да какая ты дочь?! Мама тебя из жалости взяла! Ты ей никто! Никто, слышишь?! Тебя какая-то малолетка нагуляла и бросила, а мама подобрала! И теперь ты ещё квартиру хочешь?! Мамину квартиру?!
В дверях прихожей стоял её муж, Роман. Пятьдесят шесть лет, седой ёжик, тёмная куртка с овчинным воротником, расстёгнутая. В руке он мял кепку. Он поднялся следом за ней и всё это время молчал, не проходя в комнату. Женаты они с девяносто пятого. Тридцать один год. Он всегда был ко мне добрым. Привозил мне в детстве шоколадки. Учил кататься на велосипеде.
Сейчас он смотрел на жену. Тяжело, неподвижно. И кепка в его руке была смята в комок.
— Вика, хватит. Она ж твоя. Ты её в шестнадцать родила.
Роман сказал это негромко и тяжело, шагнув из прихожей в комнату.
Вика застыла с папкой в руке. Рот у неё так и остался открытым.
Я смотрела на Романа и не понимала слов. Они были русские, простые, но в голове не складывались.
— Рома, — сказала Вика шёпотом. — Ты обещал.
— Обещал, — сказал он. — Тридцать один год назад. Перед свадьбой. Ты мне сама рассказала, плакала всю ночь. Я обещал молчать. Я и молчал. Но ты сейчас при мне свою дочь подкидышем называешь. Я этого слушать не буду.
Я опустилась на стул. Прямо на мамину кружевную скатерть.
— Вика? — сказала я. Голос был не мой.
Вика не смотрела на меня. Она смотрела в пол. Папка в её руке опустилась.
Роман рассказал сам. Медленно, глядя то на меня, то на неё. Как в восемьдесят восьмом году шестнадцатилетняя Вика влюбилась в парня из техникума. Как он уехал, как только узнал. Как Людмила Сергеевна и Алексей увидели живот, когда было уже поздно что-то делать. Как они решили. Сразу, за одну ночь.
— Отправили её в Тулу, к тётке, — сказал Роман. — Доучиваться. Чтобы в Узловой никто не видел. В марте восемьдесят девятого она там родила. В тульском роддоме. Девочку. А Людмила Сергеевна в это время ходила по Узловой с подушкой под платьем. Всем говорила, что на старости лет забеременела. Потом поехала в Тулу «рожать». И вернулась с тобой. А через полгода они тебя оформили как удочерённую. Через знакомых в опеке. Чтобы по документам всё было чисто.
— Почему не как родную? — спросила я.
— Не получилось, — сказал Роман. — Ты в тульском роддоме записана была на Вику. Пришлось оформлять удочерение. Вика сама подписала отказ. В шестнадцать лет, с родителями за спиной.
Я посмотрела на Вику. Она стояла у серванта, и по щекам у неё текли слёзы. Тушь размазалась.
— Мне сказали, так будет лучше, — сказала она тихо. — Мама сказала. Что я ещё ребёнок. Что мне жизнь надо строить. Что тебе с бабушкой лучше будет, чем с малолеткой. И я согласилась. А потом вернулась домой. И ты бегала по квартире и звала маму. Не меня. Её.
Она закрыла лицо руками.
— Я не могла на тебя смотреть, Настя. Каждый раз, когда я приезжала, ты звала её мамой. А на меня смотрела, как на чужую. А я тебя родила. Я тебя три дня кормила в роддоме. Потом тебя забрали.
Я вспомнила, как мама после каждого визита Вики плакала. Теперь я понимала, почему.
— А квартира? — спросила я. — Зачем тебе вся квартира?
Вика опустила руки.
— Не знаю, — сказала она. — Я злилась. На маму. Что она тебя у меня забрала. И что тебя она любила, а меня отправила в Тулу. И что ты ухаживала за ней, а не я. Мне казалось, если я заберу квартиру, я хоть что-то верну. Глупо.
Она застегнула пальто, которое так и не сняла. Взяла сумку. Пошла к двери. Роман посторонился.
— Вика, — сказала я.
Она остановилась на пороге. Не оборачиваясь.
— Завтра к нотариусу, — сказала она. — Как по закону. Поровну.
И ушла. Роман постоял ещё минуту в прихожей, посмотрел на меня.
— Прости, Настя, — сказал он. — Надо было раньше.
И ушёл за ней.
У нотариуса мы подписали всё молча. Поровну. Вика не смотрела на меня. Я не смотрела на неё. Два месяца мы не разговаривали. Я не знала, что ей сказать. Она, наверное, тоже.
Я много думала в эти два месяца. О маме, которая на самом деле моя бабушка. О папе, который на самом деле мой дед. О том, как они растили меня, как свою. Как любили. И о Вике. О шестнадцатилетней девочке в тульском роддоме, которая три дня кормила свою дочь, а потом её забрали.
В феврале в дверь позвонили. На пороге стоял Роман. Один. Он протянул мне маленький свёрток из носового платка.
— Вика просила передать, — сказал он. — Сама не может. Пока.
Я развернула платок. Внутри лежала клеёнчатая бирка из роддома. Пожелтевшая, с тесёмкой. Чернилами, выцветшими почти до прозрачности, было написано: «Девочка. 3200. Тула. 14.03.1989». И фамилия Вики.
— Она её тридцать семь лет хранила, — сказал Роман. — В шкатулке. Я сам не знал до прошлой недели.
Я долго стояла в дверях с этой биркой в руке. Потом пошла в комнату. Открыла ящик серванта, где лежало свидетельство об удочерении. И положила бирку рядом с ним.
Две бумажки. Одна — о том, что меня взяли. Другая — о том, что меня родили. Обе правда.
Вчера я впервые сама позвонила Вике. Она взяла трубку, и мы обе долго молчали. Потом она спросила: «Ты как, Настя?» И я сказала: «Нормально. Приезжай в субботу. Я пирог испеку. Мамин, с яблоками».

