Дедовы марки отдай! Семьсот тысяч — это деньги семьи!
Альбомы дед называл просто «толстые» и терпеть не мог, когда их роняли. Теперь два толстых лежали на линолеуме раскрытыми, корешками вверх, а третий Виктор держал, прижав к груди. Вырвал он его у меня так, что с ногтя слетел кусочек лака. Отчим стоял у письменного стола в коричневом кардигане поверх клетчатой рубашки, лысина блестела под лампой с зелёным абажуром, усы ходили ходуном. Горшки с геранью на подоконнике звякнули, когда он топнул.
Руки у меня остались вытянутыми вперёд, как будто альбом ещё был в них. Серый свитер с высоким горлом, коса съехала на плечо. У печной трубы, которая уходила прямо в оконную раму, застыл мой брат Максим, мамин и Витин сын, двадцать два года, худой, в чёрной толстовке. В руке он держал большую дедову лупу с костяной ручкой. Ею дед рассматривал зубцовку, когда две марки на вид были одинаковые, а стоили по-разному.
Дед, Павел Ильич, пятьдесят лет собирал марки. Не покупал горстями, а собирал: ездил на обмены, по воскресеньям ходил в клуб, выписывал каталоги. Все цены вёл в общей тетради в клеёнчатой обложке: на каждый альбом лист, на каждую страницу ряд, на каждую клетку строчка. Сначала цену писал карандашом, потом, когда сверялся с каталогом, обводил ручкой. На последнем листе его рукой стояло: «Итого 700 000». Виктор повторял эту цифру за столом так часто, что я привыкла слышать её его голосом, а не дедовым.
С шести лет, а мне теперь тридцать четыре, я по субботам сидела на этом балконе на низкой табуретке и держала пинцет. Дед учил брать марку за краешек и не дышать на неё. Мама с Виктором и Максимом делила с дедом квартиру в старой пятиэтажке последние шесть лет и ухаживала за ним, это правда. Виктор поэтому и считал, что собрание принадлежит им. Но завещание, которое дед за два года до смерти оформил у нотариуса, было коротким: всё собрание внучке.
Виктор появился в нашей жизни, когда мне было десять. Он не бил меня и не кричал, и дочерью не называл тоже. Он умел другое: считать. Любую вещь в доме он знал по цене, а любого человека по тому, сколько тот в дом приносит. Маму называл Леной, когда был доволен, и Еленой, когда она ему возражала. Мы с ним не ссорились. Мы просто жили по разные стороны одного стола.
Дед умер в апреле, ему было восемьдесят три. С тех пор Виктор жил так, будто альбомы уже стоят у него на полке. Балконную дверь запер на ключ: пока нотариус не закончит, ничего не трогаем, там печка, угар, нечего лазить. Маме твердил, что я «утаскиваю дедово из семьи». Мама слушала молча и разговаривать со мной стала осторожно, как с гостьей.
Бумаги нотариус закончил в декабре. В субботу, когда Екатеринбург к четырём часам уже темнел, я приехала на такси, волоча две сумки на колёсиках, чтобы забрать альбомы к себе. Мамы не было: по субботам она работает до трёх. Дверь открыл Виктор, не удивился и сам отпер балкон. Там уже было натоплено, как будто меня ждали с утра. Он сидел на дедовом стуле, чего при жизни деда не делал ни разу, и листал первый альбом.
Я взяла верхний со стопки. Он сказал: «Положи». Я сказала: «Витя, мне нотариус их отдал». Тогда он и выдернул альбом у меня из рук.
— Ты их по одной на объявления разнесёшь! — Он больше не топал, он просто орал, и лысина покраснела у него до затылка. — Кто деда лечил? Кто ему лекарства возил? Мы! А ты по субботам пинцетом поиграла и за всем пришла!
Я нагнулась поднять упавшие. Они были тяжёлые, как кирпичи, и один раскрылся у меня на коленях страницей, которую я ещё не успела рассмотреть. Я сказала тихо, как говорят в больнице. Моя работа — сверять накладные с остатками, и я давно знаю: когда человек кричит, надо говорить тише, тогда цифры слышнее.
— Дед их мне оставил. Все двенадцать альбомов.
— Я сам продам, — сказал Виктор. — Есть человек, возьмёт все альбомы разом, по честной цене. Деньги на общий счёт. Семья одна, Анна. Что тут твоё, что наше?
Анной он называл меня только тогда, когда хотел показать, что я чужая.
— Пусть человек придёт, — сказала я, — и посмотрит альбомы при мне.
Виктор замолчал. Впервые за всё утро ему нечего было сказать быстро.
— Макс, выйди, — сказал Виктор, не поворачиваясь. — Тут взрослый разговор.
Максим не вышел. С апреля он обходил этот балкон, как обходят место, где что-то случилось, а сегодня зашёл сам. Он стоял у трубы с самого начала, и я только теперь это поняла.
— Максим.
— Нет, — сказал брат.
Он отлепился от трубы и пошёл к столу. Виктор смотрел на сына, как смотрят на собаку, не пошедшую на свист.
Максим дошёл до стола и положил лупу на столешницу, прямо в круг от лампы. Стекло стукнуло о дерево, и на балконе это прозвучало громче всего, что кричал Виктор.
— Самые дорогие ты ж ещё на поминках вынул. Я видел.
Сказал он это не отцу, а столу, и на последнем слове его повело. Виктор остался стоять с альбомом у груди. Лицо у него сперва осталось прежним, а потом как будто потеряло цвет снизу вверх, от усов к лысине.
— Что ты видел? — Голос стал ровный, чужой. — Ты на кухне картошку чистил. Ты посуду таскал.
— Я за табуреткой пошёл. Тамаре Ивановне, дедовой соседке, сесть надо было, у неё ноги. Я на балкон, а ты за дедовым столом. Лампа горела. Ты пинцетом вот из этого альбома, — Максим кивнул на тот, что лежал у меня на коленях, — вынимал по одной. И в пустую пачку от сигарет прятал. Ты же пять лет как бросил, я ещё подумал: зачем тебе пачка.
Половица у печки скрипнула под ним, та самая, что скрипела всегда.
— Я решил, на память берёшь. Одну, две. Ты ж деда уважал, при всех говорил. А потом пачка в пиджак, ты вышел, а потом мы про это молчали. А в мае ты вдруг про машину. При деде ты ни слова про машину не говорил, а тут «отложено, подработки». Какие подработки, пап?
Виктор повернул к нему всё тело, как поворачивается тяжёлый шкаф.
— Ты на отца?
— Я не на тебя. Я просто видел.
Я ничего не стала говорить. Опустилась на корточки и посмотрела в альбом, который лежал у меня на коленях открытым на той странице, куда упал. Страница одиннадцать, второй ряд. Дед на полях карандашом и ручкой: цены. В первых двух кармашках лежали марки, глянцевые, ровные, будто их положили вчера. Третий кармашек был пустой. Четвёртый тоже. Пустой кармашек выглядит не так, как я думала: прозрачная полоска, а на ней ещё держится пыль в форме марки, прямоугольник чуть чище остального.
Я не закричала. С шести лет меня учили не дышать на марки, и я не дышала.
— Положи альбом на стол, — сказала я Виктору. — Не к груди, на стол.
Он не положил.
— Максим, дедова тетрадь в ящике. Достань.
Брат выдвинул ящик и достал тетрадь в клеёнчатой обложке. Виктор шагнул к нему, и Максим повернулся к нему боком, не отступая, только держал тетрадь перед собой раскрытой, как щит. Отчим остановился.
Сверяли мы до половины третьего. Максим читал из тетради: страница, ряд, клетка, цена. Я смотрела в кармашек через лупу. Если пусто, Максим ставил на полях карандашом точку. Виктор дважды вставал, и дважды брат поворачивал голову и просто смотрел на него, и отец садился обратно.
Пустыми оказались сорок один кармашек. Не подряд, а выборочно, и от этого было не легче. Брали те клетки, где дед обводил цену ручкой дважды: «лучшие». В других альбомах всё лежало на месте, даже самое скучное, марки по пять копеек. Тот, кто вынимал, знал, что брать. Он читал тетрадь.
— Это не я, — сказал Виктор в четверть третьего. Впервые за всё время по-человечески, устало. — Это дед сам. Раздавал. Он многим дарил.
— Дед негашёные не дарил, — сказал Максим. — Дед за них год копил.
В три десять в двери повернулся ключ. Мама пришла с работы в пальто, с сумкой, и первое, что увидела с порога балкона: альбомы на полу, выдвинутый ящик, Максима с тетрадью и меня на корточках с лупой в руке. Лупа была дедова, и мама посмотрела на неё первой.
— Что тут?
— Мам, — сказала я. — Посиди.
Она не села. Спросила Виктора:
— Ты брал?
— Лен, это всё…
— Ты брал?
Виктор молчал дольше, чем нужно для «нет». Мама повернулась к Максиму. Тот рассказал то же, что мне: поминки, пинцет, пачка. Без добавок, ровно, как читал из тетради. Мама слушала, прижав ладонь к стеклу балконной двери.
— Продал? — спросила она.
— Одному человеку. Из клуба. Он при мне заплатил.
— Сколько?
— Триста восемьдесят.
— Тысяч, — уточнила мама. Так она переспрашивает, когда кассир называет сумму, которую она не ожидала.
— На машину же откладывал, Лен. Для семьи.
— На машину, — повторила она. Я знала про этот счёт: мама сама говорила мне в мае, что Витя подработкой собрал. — Анне отдашь. Всё, что там лежит. При мне. Сейчас.
— Елена, это семейные деньги…
— Это дедовы. — Таким голосом я маму при Викторе не слышала ни разу. — Достань телефон.
Он достал. Банк за один раз пропустил только часть, остальное ушло в понедельник утром. Мама в понедельник на работу пошла позже: ждала, пока мне придёт сообщение. Я получила его в девять двадцать, на остановке.
Куда марки ушли дальше, Виктор говорить отказался. Может, и сам не знал. По дедовой тетради эти сорок одна клетка стоили заметно больше, чем триста восемьдесят, и я сказала ему об этом. Он не ответил. В воскресенье уехал на подлёдную рыбалку затемно и вернулся затемно. Мама оставила ему ужин на плите, но за стол с ним не села.
Лупу я к тому времени положила обратно на стол. Альбомы мы с Максимом увезли в ту же субботу, в два приёма, на двух такси: по шесть в сумку. Мама стояла в прихожей, не снимая пальто.
— Я думала, ты правда хочешь забрать у семьи, — сказала она.
— У семьи — это у кого, мам?
Она не ответила. Ушла на балкон и вынесла оттуда лупу, ту самую, с костяной ручкой, и протянула мне.
— Лупу возьми. Всё равно никто, кроме тебя, ею не умеет.
Дома мы сели за мой письменный стол, потому что на кухне двенадцать альбомов не помещались. Лупу я положила рядом с лампой, и с тех пор она лежит там же. Максим достал из сумки тетрадь и раскрыл на первой странице.
— Ты на меня злишься? — сказал он в тетрадь. — За то, что с апреля молчал.
— Злюсь.
— Правильно.
Он взял ручку, не карандаш, а ручку: так дед обводил цену, когда она была окончательной. Против первой пустой клетки написал на полях: «продано Виктором». Против следующей написал то же. И против следующей. Через час рука у него одеревенела, и он подвинул тетрадь ко мне.
— Теперь ты. У тебя почерк ближе к дедову.

