Павильон Лёше отдавай! Мужик без работы, а ты торгуешь!
Любовь Андреевна хлопнула ладонью по стеклу прилавка, и на лотках подпрыгнули копчёные лещи. Вобла под потолком качнулась на своих верёвках, будто по ней прошёл сквозняк. Свекровь стояла в бордовом стёганом пальто, с большой сумкой на плече, в золотых серёжках, и палец у неё метался от меня к деверю и обратно.
Было без двадцати семь утра, до открытия полчаса. Бетонный пол я облила из шланга ещё в шесть, и он блестел сырой. Роллета у входа была поднята наполовину, снизу тянуло холодом с улицы и рекой. Я собиралась нарезать на день листов упаковочной бумаги и так и держала рулон двумя руками, как держатся за поручень в маршрутке.
Лёша появился у роллеты уже на её крике. Вошёл с улицы, остановился. Тёмная рабочая жилетка поверх серой толстовки, брезентовые перчатки, в руках тяжёлый пластиковый ящик, и в нём на льду блестела рыба. Ящик оттягивал ему руки. Я смотрела на Любовь Андреевну. На Лёшу мне смотреть было нельзя: посмотрела бы я, посмотрела бы и она.
Меня зовут Вика, мне тридцать шесть. Рыбный павильон на центральном рынке в Астрахани я купила в двадцать третьем году за триста восемьдесят тысяч. Двести десять из них были мои накопления, остальные сто семьдесят я выручила за свою старую «Гранту». До этого я восемь лет простояла в соседнем ряду за чужим прилавком, на хозяина, и про рыбу знала всё: чем волжская чехонь отличается от привозной, как отвесить, чтобы человек ушёл довольным, а не обиженным.
Теперь прилавок мой. Подъём у меня в четыре сорок, к пяти приходит машина с оптовой базы, к шести всё должно лежать на льду. Муж Роман варит корпуса на судоремонтном заводе и в торговлю не лезет. Сказал в самом начале: «Деньги твои, голова твоя, я в рыбе ничего не смыслю». Сегодня он на смене с шести и ничего этого не слышал.
Это был не первый её выход. На нашу свадьбу в четырнадцатом году она принесла собственную скатерть, потому что ресторанная, по её словам, «не по-людски». Когда я продала «Гранту» на павильон, она сказала Роману при мне: «Нашла, куда деньги вкладывать. Рыба! Воняет и не растёт». Я тогда рассмеялась. Смеяться мне хватило до июня.
А слышать было что. С июня Любовь Андреевна рассказывала родне, что Лёша сидит без дела из-за меня. Что я жадная. Что держу павильон одна и брату мужа не уступлю ни ящика. Узнала я об этом случайно: позвонила жена Роминого двоюродного брата и спросила тихо, как спрашивают про чью-то болезнь: «Вика, ты правда Лёшу выгнала?» Я никого не выгоняла. Но объяснять ничего не стала. Это была не моя тайна, и я обещала молчать.
Лёша потерял работу на складе ещё весной, это мать знала. Остальное она достроила сама. В её картине он целыми днями сидел в съёмной однушке в Кировском районе и смотрел в стену, пока невестка считает выручку. В субботу она позвонила Роману и велела передать мне, чтобы я отдала ключи. Роман сказал: «Мам, это Викин павильон». Она бросила трубку. А в понедельник, без двадцати семь, я услышала на мокром полу её шаги: она вошла со стороны ряда, через боковую дверь, и с порога выкрикнула то, с чего я начала.
— Ключи, — сказала она уже тише, но злее. — Сегодня же отдашь ключи и все бумаги. Лёша встанет за прилавок, а ты иди домой, борщи вари.
— Не отдам, Любовь Андреевна.
— Рома при деле, у него завод, зарплата. А Лёшка один, ему на ноги вставать. В семье так: у кого есть, тот делится!
— Я здесь стою с пяти утра до пяти вечера, — сказала я. — Это я не делюсь?
— Павильон семейный, все знают! Рома тебе на него давал, я помню!
Роман мне на него не давал ни рубля. Я не стала поправлять. Я просто ответила, не двигая руками, так и держа рулон бумаги:
— Я его на свои купила. Триста восемьдесят тысяч.
— На свои! — Она выдохнула, будто я её ударила. — Какие у тебя свои? Ты к нам с одной сумкой пришла! Лёшка в тридцать лет копейки считает, а ты тут лещей раскладываешь!
И повернулась всем корпусом к деверю. Лёша переступил с ноги на ногу. Ящик глухо стукнул донышком ему о колено, и в тишине стало слышно, как под рыбой оседает лёд.
— Ну чего ты встал, как неродной! — крикнула она. — Скажи ей!
Лёша вдохнул так, как вдыхают перед тем, как поднять тяжёлое.
Лёша сказал это негромко, себе под ноги, и ящик в его руках качнулся.
— Мам, не надо. Я ж у неё с весны грузчиком.
Любовь Андреевна не обернулась сразу. Ладонь её по-прежнему лежала на стекле, и я видела, как пальцы медленно вытянулись, будто стекло стало горячим. В павильоне было слышно, как с ящика капает на бетон.
— Кем? — спросила она.
— Грузчиком. С апреля. Ящики, лёд, мешки с солью. Она платит две пятьсот в день, вечером, на руки.
— А склад? Ты говорил, склад тебя возьмёт обратно.
— Склад закрыли в марте, мам, это я говорил. Куда потом пошёл, не говорил.
— Почему?
— Потому что ты сейчас вот такая. — Он дёрнул подбородком в её сторону, руки у него были заняты. — Я сюда за работой пришёл. Про павильон я тебе слова не говорил. Это ты сама придумала.
Я помнила тот вечер как вчерашний. Апрель, воскресенье, я считала кассу, и в дверях без звонка встал Лёша. Мой прежний грузчик в марте уехал в Волгоград к дочери, ящики с базы я таскала сама, и к третьей неделе у меня так стреляло в пояснице, что я не могла нагнуться за веником. Лёша денег не просил. Он спросил, не нужен ли мне человек, у которого руки целы. И добавил: «Только маме не говори. Стыдно, что я у невестки на побегушках».
Я спросила, знает ли Роман. Роман знал. Он сказал брату то же, что и мне: «Он не пьёт и не врёт, бери». Мы оба обещали молчать и молчали почти полгода. Мы ничего не скрывали, просто Лёша об этом попросил.
Любовь Андреевна повернулась ко мне. Под пудрой проступили красные пятна.
— Ты моего сына ящики таскать поставила? Родного брата мужа?
— Он сам пришёл. Две пятьсот в день. На складе он получал меньше.
— Меньше, — сказал Лёша.
— Ты молчи! — Она даже не взглянула на него. — Тогда ему и доля положена! Он тут ломает спину, а павильон на тебе!
— Какая доля? Он приходит в пять, к машине, уходит в три. Деньги получает вечером, как договорились. Другого он не просил.
— Я с пяти утра тут, мам, — сказал Лёша. — Машину во дворе разгружал. Ты со стороны ряда зашла, меня не видела.
Она помолчала. Потом спросила совсем другим голосом, не нам, а куда-то в воздух над лотками:
— А что я людям говорила?
— Что я без дела сижу, — сказал Лёша. — Я знаю, мне звонили.
— Я думала…
— Я не сижу. Я с пяти на ногах.
Любовь Андреевна обвела павильон взглядом, и я впервые за все годы увидела, что она смотрит на него по-настоящему: на чистые лотки, на ценники, выведенные моей рукой, на весы, на ящик у Лёши в руках. Взгляд остановился на перчатках. Они были мокрые от льда, тёмные до самых запястий.
Она поправила сумку на плече. Роллета висела на уровне её груди, до открытия оставалось двадцать минут. Любовь Андреевна нагнулась, придерживая серёжку, и вышла на улицу под железную планку, пригнувшись, как выходят из низкой двери. Сумка зацепилась за нижний край и звякнула пряжкой. Лёша дёрнулся помочь, но ящик держал двумя руками и не смог.
Она не оглянулась. Ни мне, ни ему больше ничего не сказала.
Ящик Лёша поставил на лотки, стянул перчатки и сел на перевёрнутую тару. Посидел с минуту.
— Прости, — сказал он. — Я думал, она до тебя не дойдёт.
— Она до всех доходит, — сказала я. — Тащи следующий, лёд тает.
Роман приехал в четыре, прямо с завода, в робе, с чёрными от копоти руками. Я рассказала ему коротко, пока он мыл руки в подсобке под краном. Он вытер их о штаны, достал телефон и набрал мать, не выходя из подсобки.
— Мам, это я. Ты была в павильоне. — Он слушал, я не слышала, что она говорила, только как в трубке меняется тон. — Да, знал. С апреля. Обещал Лёше молчать. — Снова пауза. — Нет, мам. Павильон не мой и не твой. Хочешь воблы, приходи и купи, как все. По весу.
Положил трубку и посмотрел на меня.
— Надо было сказать ей ещё в апреле.
— Лёша просил.
— Знаю, — сказал он. — Поэтому и не сказали.
Через десять дней мне снова позвонила жена Роминого двоюродного брата. Осторожно, как в первый раз. Любовь Андреевна, сказала она, теперь всем объясняет, что Лёша «помогает семье на рынке». Про жадную невестку больше никто ничего не слышал. «Прости» я не получила и не ждала.
Лёша работал. К осени он научился отличать на вид балык из севрюги от осетрового, запомнил, кто из постоянных берёт копчёного сазана по пятницам и кто просит без головы. За прилавок вставал неохотно, но вставал, когда я убегала в подсобку. Покупатели ему улыбались, а он смущался и вес записывал на ладони шариковой ручкой.
В ноябре я слегла с ангиной, и павильон на три дня остался на нём. Выручку он записал на листе коричневой бумаги, до копейки, цифра в цифру с чеками. Я проверяла дважды. Когда я вышла, он сказал, глядя на весы:
— Вик, я посчитал. Мне таскать надо меньше, продавать больше. Я смогу.
Зимой в соседнем ряду освободилось место: хозяйка уезжала к сыну в Краснодар. Я сходила посмотреть, посчитала, потом считала ещё раз. Весной я взяла второе место и поставила туда Лёшу продавцом. Он получает процент с выручки. Условия мы записали вдвоём за один вечер, у нас на кухне, а Роман ел макароны и делал вид, что не слушает.
Любовь Андреевна на рынке за эти полгода не показалась ни разу. На Новый год Роман привёз от неё две банки закруток: «Одна Лёше. Вторая нам, но она так не скажет». На Лёшиной крышке было написано маркером его имя. На нашей ничего.
Сейчас у входа в мой павильон, на гвозде у косяка, под рулоном бумаги висят две пары рабочих перчаток, моя и Лёшина. Он по-прежнему приходит к пяти, когда разгружают машину: мы вдвоём носим ящики ко мне, потом он идёт к себе в соседний ряд. Перчатки висят на одном гвозде, серые, жёсткие от соли, одна пара чуть больше другой.

