Кольцо снимай! Это мамино, фамильное, из шкатулки!
Галина Викторовна выкрикнула это на самом дальнем конце перрона в Чите, где под снегом стоит одна скамейка и два чугунных фонаря с облупившейся краской. Половина девятого утра, мороз, мелкий снег. За моей спиной тёмно-зелёный поезд, на котором мы приехали, с закрытыми дверями: проводницы уже ушли.
Она схватила меня за левую руку обеими своими, в серых вязаных перчатках, и тянула вверх, к лицу, будто хотела понюхать. Большой палец давил на камешек. Я откинулась назад. Правой рукой держалась за ручку маленького чемодана, и колёсики на льду уезжали вбок.
Нина Викторовна, её старшая сестра, стояла на шаг позади, в коричневой дублёнке и тёмном платке, и держала пучок жёлтых хризантем в целлофане. Протянуть их мне она успела ровно на секунду.
Меня зовут Алина, мне двадцать пять. Мы с Игорем два года вместе в Иркутске: я фармацевт, он электрик в управляющей компании. Кольцо появилось в ноябре. Игорь сделал предложение на моей кухне в семь утра, пока я варила кашу. Положил на стол коробку из-под чайных пакетиков, я думала, там просто чай. Внутри на вате тонкое золото и один маленький рубин, красный, как капля брусничного сиропа. Он купил его в ювелирной комиссионке на Урицкого за шестьдесят восемь тысяч, копил полгода. Продавщица выдала товарный чек, и я положила его в боковой карман сумки на молнии, потому что у меня чеки живут дольше вещей.
— Я увидел и сразу вспомнил бабушку, — сказал Игорь. — У неё был такой камешек, красный. Я всё просил поиграть.
Про бабушку я знала мало. Любовь Андреевна умерла в двадцать третьем, Игорь тогда приезжал в Читу на три дня и все три дня ругался с матерью. О чём, не рассказывал. Говорил только: «Мама из-за шкатулки до сих пор не отошла».
С Галиной Викторовной я говорила по телефону три раза, и ни разу дольше минуты. Игорь пересказывал, что она ответила на новость. «Иркутская? Без жилья, без приданого? Что она тебе привезёт, чемодан и диплом?» Игорь смеялся и добавлял: «Она так со всеми. Привыкнет».
В декабре мы взяли билеты. Ехали ночь, весь вагон спал, а я не спала: репетировала, как скажу «здравствуйте, Галина Викторовна», и потом ещё раз, чуть проще. Игорь предупредил: мама по перрону не обнимается, подаёт щёку.
Щёку она и подала. Я клюнула воздух рядом. Галина Викторовна, пятьдесят пять лет, в длинном бордовом пальто с меховым воротником и серой вязаной шапке, пепельная химия торчала из-под неё. Она прищурилась и сказала: «Ну здравствуй». Нина Викторовна обняла сама, крепко, от неё пахло яблоками и морозом.
— Я до такси, пять минут, не расходитесь, — сказал Игорь, взял две тяжёлые сумки и пошёл по перрону. Спина у него была довольная. Он думал, что оставил нас знакомиться.
Перчатки я не надела: вышла из тамбура в одной шапке, они так и лежали в кармане. Нина Викторовна протянула мне хризантемы. Я потянулась за ними левой рукой, из рукава показалась ладонь, и на пальце был рубин.
Галина Викторовна замолчала секунды на две. Потом сказала очень тихо: «Это что». Не вопрос. Взяла мою руку и повернула камнем к свету. И только потом закричала.
— Кольцо снимай! Это мамино, фамильное, из шкатулки! Откуда оно у тебя? Он тебе его из дома вынес?!
— Галина Викторовна, пустите, пожалуйста.
— Два года я в этом доме каждую щель перетрясла! Приезжал на похороны, один, а потом шкатулка пустая! Я на всех думала, а это он! Тихо, по-воровски!
— Игорь в Иркутске купил. Чек в сумке.
Я сказала это, не выдёргивая руки. Мне казалось, что если дёрнусь, она решит, что я виновата. Она рванула кольцо вместе с кожей, у меня побелел сустав. Колечко сидело в пору, но туго, и палец уже горел.
— Чек! Чеки они рисуют где хочешь! Игорёк у меня мягкий, его любая обведёт! Сними, говорю, или я сама сниму!
Я думала: сниму, отдам, и всё закончится. Пусть сама разбирается с Игорем, пусть держит. Но я представила, как через минуту он вернётся от такси и увидит свою мать с кольцом, которое он выбирал полгода, а меня без него. Рука сама сжалась в кулак. Я промолчала.
Нина Викторовна всё это время стояла с цветами и не сказала ни слова. Сейчас она перехватила букет в сгиб локтя, как делают, когда собираются говорить долго.
— Галя, — сказала она.
— Не лезь, Нина! Тебя это не касается!
Галина Викторовна не обернулась. Она смотрела на кольцо и дышала часто, с белым паром, и даже не заметила, что сестра шагнула к нам вплотную.
Сказала она это негромко, глядя не на сестру, а на хризантемы, которые опустила к самому снегу.
— Мамино кольцо с ней похоронено, Галя. Я сама надевала.
Объявили поезд на втором пути. Диктор говорил долго, с хрипом, и пока он называл станции, никто из нас троих не шевельнулся. Пальцы Галины Викторовны на моём запястье не разжались, только перестали тянуть.
— Куда надевала? — спросила она.
— На правую руку. В зале, перед тем как закрыли. Мама мне за два дня до сказала: «Положи меня с колечком». Она его и носила одно, ты же помнишь.
— Ты мне не сказала.
— Не сказала.
— Я шкатулку… — Голос у неё сорвался и пошёл вверх, но уже не в крик. — Я два года шкатулку… Нина! Я Игорю полгода трубку не брала!
— Я знаю. Он мне звонил.
— И ты молчала?
— Молчала.
— Почему?!
Нина Викторовна подняла на неё глаза. Она старше сестры на пять лет, и по её лицу было видно, что она готовила этот ответ давно и не знала, в какой день его скажет.
— Потому что ты бы сняла. На третий день после похорон, Галя, ты спросила у меня, где мамино золото. Девять дней ещё не прошло.
Галина Викторовна открыла рот. Вот этого я не забуду, потому что она ничего не сказала. Она, которая секунду назад кричала на весь перрон, стояла и держала мою руку, как держат чужую сумку, которую не знают, куда деть.
Потом пальцы разжались. Не сразу, по одному. На запястье остался красный след от перчатки, и я стала растирать его другой рукой, чтобы чем-то заняться.
— Идите, — сказала Галина Викторовна. Она сказала это не мне и не Нине, а куда-то в воздух. И пошла к вокзалу первой, прямо, по скользкому, не оглядываясь, в своём длинном бордовом пальто. Шапка у неё сбилась набок, и она её не поправила.
Нина Викторовна постояла, потом молча протянула мне хризантемы.
— С приездом, Алиночка. Прости нас. Она не со зла, она два года сама не своя.
Что это значит, я не спросила. Взяла цветы, и целлофан хрустнул так громко, что я вздрогнула.
Игорь вернулся с таксистом и двумя сумками, увидел пустой перрон, мою красную руку и спросил, что случилось. Нина Викторовна сказала: «В машине». И он больше не спрашивал.
Галина Викторовна уже сидела впереди. Сама открыла дверцу, села и сказала водителю адрес сестры. Таксист включил радио, Нина Викторовна выключила. Всю дорогу по мёрзлым улицам она рассказывала Игорю то же, что на перроне, спокойно, без нажима, как зачитывают список покупок. На слове «надела» Игорь взял меня за руку, ту самую, с рубином. Галина Викторовна смотрела в окно. Один раз у неё дрогнул воротник пальто.
— Мам, — сказал он. — Ты что, на меня думала?
Она не ответила. Таксист, пожилой, с седыми усами, притормозил на светофоре дольше, чем нужно.
У Нины Викторовны в панельной квартире на Ленинградской стол был накрыт ещё с утра: пироги с брусникой, холодец, солёные грузди. Мы ели молча. Галина Викторовна сидела с краю, перед ней стояла тарелка, к которой она не прикасалась. Только когда Нина разливала чай, она подняла голову и сказала:
— Чек покажи.
Я достала его из бокового кармана и положила на клеёнку. Она взяла, поднесла к самым глазам. Прочитала, шевеля губами, и положила обратно.
— Шестьдесят восемь тысяч.
— Да.
— Дорого за такой камень. Мамин был ещё меньше.
— Мамин был темнее, — сказала Нина Викторовна. — Он старый.
Больше за обедом никто ничего не сказал. После чая Галина Викторовна надела пальто, взяла сумку и ушла, на лестнице гремя ключами. Дверь она закрыла аккуратно, без хлопка. Мне почему-то показалось, что это хуже.
Вечером Игорь поехал к ней один. Вернулся через два часа, сел на кухне у Нины Викторовны, налил себе воды и выпил полстакана.
— Я ей сказал, что свадьба будет в Иркутске, — сказал он. — Приглашение пришлю одной строкой. Как всем.
— Что она?
— Сказала: «Я мать». Я сказал: «Мам, ты два года считала, что я у бабушки из шкатулки взял». Она сказала: «Я не считала». — Он поставил стакан. — Я спросил, чего она тогда хотела. Она не ответила. Просто стояла на кухне, а на плите у неё закипало молоко.
— Убежало?
— Убежало. Она даже не заметила.
Обратно мы уехали через четыре дня. Галина Викторовна на вокзал не пришла. Нина Викторовна проводила нас до вагона и сунула мне в сумку банку брусничного варенья. От той поездки у меня остались эта банка и красный след на запястье, который сошёл через неделю.
Нина Викторовна позвонила мне в марте. Сказала просто: «Мы с Галей ездили на кладбище, в субботу». Больше ничего. Я не стала расспрашивать. Игорь сказал потом, что мать прислала ему сообщение: «Свадьба в июне? Во сколько приходить». Он ответил, во сколько. Это был их разговор за три месяца.
Расписались мы в июне, в Иркутске, в маленьком зале на Ленина, человек на сорок. Галина Викторовна приехала в синем костюме и села с краю, рядом с Ниной Викторовной. Тост у неё был короткий: чтобы в доме было тепло. Ни слова про кольцо, и я была ей за это благодарна.
Рубин теперь у меня на правой руке, рядом с обручальным. Когда гости стали расходиться, она подошла.
— Покажи.
Я протянула правую руку. Она не взяла её. Посмотрела с расстояния, как смотрят на витрину, и сказала:
— Сидит хорошо.

