Infornations.com
Семейные истории

Свекровь закричала мне в коридоре роддома, что деньги с бэби-шауэра принадлежат ей. Её родная мать встала со стула и сказала про конверты то, чего никто не знал

8 min read

Свекровь закричала мне в коридоре роддома, что деньги с бэби-шауэра принадлежат ей. Её родная мать встала со стула и сказала про конверты то, чего никто не знал

Сто двенадцать тысяч — мои! Родня моя дарила!

Галина Фёдоровна выкрикнула это на весь коридор роддома и прижала к рёбрам чёрную лаковую сумку, будто я собиралась вырвать её вместе с рукой. Малиновая куртка из искусственного меха, золотые кольца в ушах размером с блюдце для варенья, гладкое чёрное каре без единого выбившегося волоса. В девять утра она выглядела так, словно пришла не на выписку, а на собственное чествование.

Коридор у нас в Кропоткине мятно-зелёный, со стульями в ряд, деревянными, вытертыми до блеска. К спинке одного Галина Фёдоровна привязала связку голубых шаров «для фото», и они тихо стукались друг о друга над нашими головами. На соседнем стуле стояло серое автокресло, а в нём сложенное бело-голубое атласное одеяльце. Пустое. Коля, которому было пять дней, оставался за белой дверью у медсестры, пока оформляли бумаги.

Я держалась за ручку этого кресла. Мне двадцать семь, на мне был длинный бежевый кардиган поверх тёмного платья, в котором я приехала рожать, и ноги ныли так, словно сюда я шла пешком. Лёша, мой муж, едва мать начала, сказал: «Я за такси, поговорите сами» — и вышел. Он всегда исчезает на первом высоком слове. Не со зла. У него от маминого голоса будто закладывает уши.

У стены на деревянном стуле сидела Тамара Ивановна, мать свекрови. Ей восемьдесят один. Она приехала на такси за двадцать минут до этого, посмотреть на правнука, в старом коричневом пальто и шерстяном платке. Палку держала между колен, в другой руке сжимала сложенный хлопковый платочек. С тех пор как вошла, не сказала ни слова.

Теперь о конвертах. Бэби-шауэр, это слово Галины Фёдоровны, был в конце октября в кафе. Я просила тихо, дома. Она отрезала: «Люди так делают, это модно, ты ничего не понимаешь». Зал на двадцать человек стоил тридцать восемь тысяч, и заплатила за него моя мама из отпускных, чтобы не было ссоры. С нашей стороны были мама и я. Остальные места заняла родня свекрови: тётки, двоюродные сёстры, соседка по даче. Список гостей составляла Галина Фёдоровна. Рассаживала тоже она.

Гости принесли конверты, подписанные «на коляску и выписку». Галина Фёдоровна встала с бокалом сока и объявила: «Конверты кладём ко мне, чтобы не растеряли». Их складывали в сумку, в ту самую, чёрную, лаковую. Потом она на минуту ушла в подсобку, пересчитала и вернулась: «Сто двенадцать тысяч. Всем спасибо». Коляску, сказала она, купит сама: у неё знакомая в магазине и скидка, а мне с таким животом по лавкам ходить незачем.

Я к тому времени уже присмотрела коляску: серую, с большими колёсами, чтобы по нашему снегу ехала. Сорок шесть тысяч. Показала Лёше, показала ей. Она вздохнула: «Дорого, но возьмём».

Не взяли. Первую неделю в магазине «нет такой модели». Вторую «завоз в пятницу». Потом: «Катюш, не нервничай, тебе нельзя». Эта фраза была у неё на всё: на коляску, на кроватку, на то, кого пускать в палату. Я перестала спрашивать.

Тамара Ивановна на шауэре подошла к столу один раз. Что-то негромко сказала дочери и вернулась на место. Остальные три часа просидела у стены с одним чаем и ни к одному салату не притронулась.

Коля родился первого декабря, в четыре утра, три триста восемьдесят. Лёша плакал в коридоре, потом звонил моей маме, потом своей. Про коляску в то утро никто не спросил.

Сегодня Галина Фёдоровна пришла в роддом без коляски. С шарами, с букетом и с лаковой сумкой под мышкой.

— А коляска где? — спросила я.

— Какая коляска? Донесёте на руках, до такси десять шагов.

— Вы говорили, купите. Из конвертов.

— Куплю. Не горит.

— Тогда отдайте конверты, мы сами съездим сегодня.

Вот тут она и закричала. Обошла автокресло, кольца у неё в ушах раскачивались.

— Ты в мои деньги нос суёшь? Я гостей звала! Я стол заказывала!

— Стол оплатила моя мама.

— Зал есть зал! А деньги дарила родня! Приняли тебя, как родную, а ты счёты предъявляешь!

Она так надавила на сумку, что лак скрипнул. Где-то за белой дверью заплакал младенец, и у меня сразу заболела грудь, хотя это мог быть любой из десятка. Рука моя лежала на ручке пустого кресла: отпусти я её, ноги бы не выдержали. Голос получился тихий и усталый, я сама его еле узнала.

— Дарили на коляску. Её так и нет.

— Будет! Когда я решу! Вот Лёшка вернётся, я ему расскажу, как ты мать его позоришь, в роддоме, при людях!

Я открыла рот, но ответить не успела. У стены громко скрипнул стул. Тамара Ивановна упёрла палку в линолеум и стала подниматься, держась за неё обеими руками, медленно, так что от окна было слышно каждое колено. Галина Фёдоровна повернула голову на звук.

— Отдай, Галя. Там мои гробовые. Правнуку, не тебе.

Сказала она негромко. Но в коридоре стало слышно, как гудит лампа под потолком, а шары над стулом на минуту замерли.

Галина Фёдоровна повернулась к матери всем корпусом. Пальцы её соскользнули с замка сумки, и на чёрном лаке остался влажный след.

— Мам, ты чего? — сказала она. — Сядь. Тебе волноваться нельзя.

— Мне давно всё нельзя. — Тамара Ивановна не села. — Пятьдесят тысяч там моих. Четыре года откладывала с пенсии, по тысяче. Лежали в платке, в нижнем ящике комода. Ты знаешь где, я тебе показывала, чтоб потом не искали.

— Ты сама мне их дала! В кафе!

— Дала. Не тебе. Я на конверте написала: «Правнуку на коляску». Своей рукой написала. Ты видела.

— Мало ли что там написано…

— Достань и прочитай. Вслух.

Я ждала, что свекровь закричит. Она не закричала. Стояла с сумкой в руках и впервые за утро не знала, что делать с лицом.

— Мама, давай дома.

— Тут давай. Лёшка с такси придёт, пусть тоже слышит.

Замок щёлкнул в маленьком коридоре, как выстрел. Галина Фёдоровна выгребла конверты на ладонь: белые, цветные, один с зайцем на углу. Я потом посчитала: одиннадцать штук. Ни слова не говоря, она протянула всю стопку мне. Не в руки даже, а на сложенное одеяльце в автокресле, как кладут то, что жжёт пальцы.

Верхним лежал жёлтый, с загнутым уголком. Буквы на нём шли вкривь, с нажимом, так пишут, когда ручку давно тяжело держать: «Правнуку на коляску».

Галина Фёдоровна не сказала ни «прости», ни «я хотела как лучше». Закрыла пустую сумку и стала смотреть в окно, на голые тополя и на крышу приёмного покоя с остатками снега.

Дверь выписной открылась. Медсестра вынесла Колю в голубом конверте с лентой, и первой к нему подошла не я и не бабушка, а Тамара Ивановна. Заглянула под уголок одеяла, долго смотрела.

— Нос Лёшин, — сказала она. — Глаза твои, Катя. Хорошие глаза.

Тут вошёл Лёша, с шапкой в руке, красный от мороза. Увидел бабушку на ногах, мать у окна, меня с конвертами на кресле. Спросил одно слово: «Что?»

— Спроси у матери, где деньги на коляску, — сказала Тамара Ивановна.

— Мам, — Лёша повернулся к Галине Фёдоровне. — Ты мне вчера говорила, что коляска куплена и лежит в магазине.

— Лежит.

— Не ври хоть сейчас, — сказала бабушка.

Больше Лёша ни о чём её не спросил. Взял у медсестры Колю и сказал:

— Мам, езжай домой. Мы сами.

Она ушла первой, пешком, шары оставила привязанными к стулу. Лёша отвязал их на выходе и сунул мне; ещё неделю они висели у нас под потолком, пока не опустились сами.

Дома я вскрыла на кухонном столе десять конвертов и пересчитала: шестьдесят две тысячи. Жёлтый не тронула: под надписью на нём было мелко приписано «50 т.», и этого мне хватило. С бабушкиными выходило ровно сто двенадцать, ни рубля не пропало. Вечером Лёша поехал в магазин на Красной, без знакомых и без скидки, и до закрытия успел взять ту самую, серую, с большими колёсами, за сорок шесть тысяч. Продавщица сказала, что про Галину Фёдоровну слышит впервые.

Шестнадцать тысяч, что остались, я положила на новый счёт Коли. Туда пока больше ничего не поступало.

Коляску собирали в коридоре, и Тамара Ивановна, которую Лёша отвёз к нам прямо из роддома, сидела на табуретке и командовала: «Тормоз проверь. Нет, левый». Собрали, и она сказала, что первая прокатит. Мы вышли во двор. Она шла по утоптанному снегу очень медленно, палку повесила на ручку, платок завязала плотнее и довезла Колю до скамейки и обратно.

Свой конверт она назад брать отказалась. Я пробовала дважды.

— Это же на похороны, Тамара Ивановна.

— Раз дала, так дала. Не возьму.

— А как же вы?

— А меня Лёша похоронит. Он обещал. Правда, Лёш?

Лёша поперхнулся на ровном месте и сказал: «Бабуль, ну ты чего». Она ответила: «Что чего. Обещал».

На следующий день он поехал к матери один. Вернулся через час, сел на кухне и рассказал мне всё сразу, чтобы не возвращаться. Конверты в сумку она больше не складывает, ни на какие дни рождения. Приходить к нам будет, когда позовём. Тридцать восемь тысяч за зал он вернёт моей маме из своей зарплаты, четыре месяца по девять с половиной. Мама сказала «не надо». Лёша сказал «надо», и в январе перевёл первые.

Галина Фёдоровна две недели не звонила. На пятнадцатый день, в двадцатых числах декабря, она позвонила в дверь, хотя ключ у неё был. Стояла на площадке с пакетом, а в пакете лежала вязаная голубая шапочка с помпоном, связанная на глаз.

— Размер не знала, — сказала она. — Если мала, перевяжу.

Про конверты она не сказала ничего. Я тоже. Она выпила чай, не снимая куртки, двадцать минут просидела на краю дивана и посмотрела на коляску в углу. Ничего не сказала и про неё.

Шапочка оказалась впору. Коля надел её первый раз на Новый год, и мне показалось, что цвет у неё такой же, как у шаров.

Конверт Тамары Ивановны я так и не вскрыла. Он лежит у меня в коробке из-под Лёшиных зимних ботинок, вместе с больничной биркой «Коля, 3380». Надписью вверх.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *