Вон с участка! Он на моей сестре — твоего тут ни сотки!
Галина Степановна кричала это, стоя прямо на нашей картофельной грядке. Сапоги по щиколотку в рыхлой земле, которую мы с Виктором перебирали руками в прошлую субботу, платок сполз на плечи, правая рука вытянута в сторону калитки. Из пучка выбилась седая прядь, и она её не замечала.
Калитку я с утра не закрывала: таскала к машине мешки. Через проём была видна пустая улица, дым из чужой трубы и тёмные сосновые склоны. Они приехали на такси и сразу его отпустили.
Я стояла с лопатой. Держала обеими руками за черенок, как держатся за поручень в автобусе, когда трясёт. Старая ватная куртка, резиновые сапоги, бежевая вязаная шапка, в которой, по словам Виктора, я похожа на боровик.
За спиной у свекрови, у самой калитки, стояла её старшая сестра Нина Степановна. Шестьдесят девять лет, серое пальто до земли, короткие белые волосы и бордовая сумка, которую она держала перед собой обеими руками, будто несла что-то горячее. Сёстры похожи лицом, только Нина на три года старше и вдвое тише.
Меня зовут Катя, мне сорок. Мой муж Виктор в эту субботу работал в ночь на меткомбинате. Свекровь знала его график и день выбирала со знанием дела.
Участок мы купили в июле двенадцатого года, через три недели после росписи. Гуляли в заводской столовой, человек сорок, конверты несли пачками. Считала я их ночью, на кухне у Галины Степановны, где мы тогда жили: сто шестьдесят тысяч. Мои родители, Витина родня, ребята из его цеха. Ни на поездку, ни на кольца получше не потратили: решили купить землю. Своё. До этого у меня не было ничего, кроме койки в общежитии.
Пятнадцать соток в деревне под Белорецком продавал сосед Нины Степановны, а сама она жила через три дома. В августе нас с Виктором отправили вахтой в Сургут на два месяца, отказываться было нельзя. А сосед торопился: к концу месяца уезжал к дочери и продал бы другому. Тогда Галина Степановна сказала: «Оформите на Нину. Она на месте, подпишет без вас. Вернётесь, перепишем, делов на пять минут». Мы согласились. Деньги я отдала Нине на её кухне, она пересчитала и убрала в хлебницу, потому что сделка была утром. Расписки мы не брали. Кто же берёт расписки с родной тётки.
Вернулись мы в ноябре. «Зачем сейчас лишние траты? — сказала Галина Степановна. — Пошлины, нотариус. Не чужие же люди». Следующей весной: «Вот дом поставите, тогда». Через год: «Нина болеет». Потом у неё давление, потом Коле надо помогать, потом «чего вы привязались к бумажке, участок ваш, и что».
Дом мы ставили сами. В пятнадцатом Виктор нанял бригаду на первые венцы, дальше достраивал по выходным. В восемнадцатом я крепила на каркас поликарбонат, пока он держал лист. В двадцатом поставили баню. Каждый отпуск и каждая премия уходили на доски. Свекровь приезжала два раза в год: в мае за рассадой, в октябре за картошкой. Увозила двадцать мешков и говорила соседям: «Наш участок хорошо родит».
Три недели назад, в воскресенье, за обедом у неё дома, Галина Степановна положила вилку и объявила, что продаёт участок. Покупатель есть, девятьсот тысяч с домиком. Деньги Коле, младшему, на первый взнос за квартиру в Уфе. Виктор спросил, при чём тут участок. «Он на Нине, — сказала она. — А Нина сделает, как я скажу». Виктор допил компот и больше за столом не произнёс ни слова.
Утром Нина Степановна позвонила и сказала только: «Мы с Галей приедем к двум». Я ответила «хорошо» и пошла за лопатой.
Свекровь всё стояла на моей грядке и показывала мне на калитку. Я не отступила. Голос получился ровный, даже скучный, будто я зачитывала накладную.
— Сто шестьдесят тысяч. Наши свадебные, до копейки.
— Какие ещё ваши! — Галина Степановна топнула, и земля под сапогом осыпалась. — Я вас полгода кормила! Я стол накрывала на сорок человек! Конверты моя родня несла, не твоя!
— Вы сами сказали оформить на Нину, — сказала я. — «Вернётесь, перепишем». Ваши слова.
— Мало ли что я говорила! — Она шагнула ближе. — Бумага есть бумага, а в бумаге Нина. Покупатель завтра в одиннадцать приедет смотреть. Я ему обещала, что хозяйка не возражает. А ты тут стоишь с лопатой и позоришь меня?
Нина Степановна всё это время не смотрела на меня. Она смотрела на землю, на сумку, потом на затылок сестры. Потом перешагнула через мешок, который я оставила у калитки, прошла мимо вытянутой руки Галины Степановны, мимо неё самой и вышла вперёд, на грядку. Тонкие городские ботинки сразу ушли в землю по шнурки.
Я увидела, как она вдохнула, и поняла, что она приехала сюда не молчать.
— Галя, я его ей вернула. Чужое не держу.
Нина Степановна сказала это негромко, как говорят в магазине, возвращая лишнюю сдачу.
Галина Степановна опустила руку не сразу. Сначала рука повисла в воздухе, будто ждала, что слова вернутся обратно к той, кто их произнёс. Потом пошла вниз и упёрлась ладонью в карман куртки.
— Что значит «вернула»? — Свекровь коротко и зло засмеялась. — Что ты несёшь, Нина?
— Что слышишь. Договор подписали две недели назад, в МФЦ в Белорецке. Катя получила выписку в среду.
— Какой договор? Участок на тебе!
— Был на мне.
Телефон я так и не достала. Выписка лежала у меня в почте, но доказывать что-то свекрови посреди грядки мне не хотелось. Хватало одного слова Нины.
— Ты мне позвонила в понедельник, — Нина Степановна поставила сумку прямо на комья земли. — «Как с покупателем решу, приедешь, выставим эту». Эту, Галя. Четырнадцать лет эта у меня в бане веники запаривает и банки мне в Белорецк возит. Ни разу не спросила, а что я за них должна.
— Я тебе по-человечески сказала. Участок продавать надо, Коле на квартиру…
— Ты сказала «выставим». Слово я запомнила.
Она повернулась ко мне. Первый раз за день.
— Эти сто шестьдесят тысяч я сама считала, Катя. У себя на кухне, в двенадцатом. Положила в хлебницу и две ночи не спала, боялась, что залезут. Потом четырнадцать лет смотрела, как вы тут сруб ставите, и ждала, пока она вас сама перепишет. Дождалась.
— Нина, — сказала Галина Степановна уже другим голосом. Не тем, которым кричала. — Мы же сёстры.
— Сёстры. Я старше тебя на три года, а всю жизнь за тобой хвостом. Хватит.
Свекровь оглянулась на меня, потом на сестру, потом на дом. На крыльце лежал мой мешок с картошкой, который я не успела донести до машины. Она смотрела на него так, словно этот мешок тоже был в сговоре.
— Это сговор, — выговорила она. — Вы сговорились. Я в суд пойду. У Коли права, он наследник! Нина не в себе, я врачам покажу!
— Иди, — сказала Нина Степановна. — Только я в своём уме, Галя. Ты сама это знаешь лучше всех.
— Калитка открыта, — сказала я. Просто так. Ничего другого мне в голову не пришло.
Галина Степановна посмотрела на меня, как смотрят на человека, которого раньше не замечали. Дом, баня и теплица стояли у неё за спиной, и каждый венец она знала в лицо.
— Нас двое сюда приехало, — сказала она Нине. — Ты меня одну оставишь?
— Такси ты сама отпустила. Автобус в пять двадцать. А я у Кати чаю попью.
Минуту никто не двигался. Потом свекровь вытянула руки, одёрнула куртку, как одёргивают форму перед строем, и пошла к калитке. Через открытый проём я видела, как она шла по дороге вниз, к остановке, прямая, с этой своей сбившейся прядью. Один раз она остановилась, но не обернулась.
— Не смотри, — сказала Нина Степановна. — Пока смотришь, она оглядывается.
Мы пили чай на крыльце. Нина сидела на своей табуретке, коричневой, с отбитым углом: она принесла её из дома в первое лето и с тех пор никому не отдавала. Рассказывала не торопясь, глядя на теплицу.
Галя позвонила ей в понедельник вечером и сказала: надо поехать и выгнать невестку, пока та не начала права качать. Нина положила трубку, посидела и позвонила мне. «Катюш, ты когда можешь в МФЦ? Паспорт возьми. Только Гале пока ни слова». Во вторник мы встретились в Белорецке, в четверг подписали. Выписка пришла на мою почту в среду, за три дня до этой субботы.
— Я бы тебе так не оставила, — сказала Нина. — Я же деньги у тебя в руки брала. Промолчала бы теперь, получилось бы, что я их украла. А при ней сказала, чтобы потом она не говорила, что я за спиной. Пусть услышит от меня.
Виктор знал с того вечера, когда я вернулась из МФЦ. Выслушал и сказал: «Пусть тётя сама. Мне мать не поверит». Поэтому в субботу он и пошёл в ночную смену и ничего не отменял.
Он приехал в воскресенье в семь утра. Телефон за ночь прозвонил у него в кармане девять раз. Виктор положил его экраном вниз на подоконник, и тот ещё долго жужжал, ползая по доске. Я рассказала, как всё было. Он слушал, не раздеваясь, потом только спросил: «Она ушла пешком?» Я кивнула.
Он поехал к матери. Вернулся через два часа, сел на ступеньку и долго расшнуровывал ботинки, хотя шнурки были в порядке.
— Я сказал, что на участок она теперь приезжает в гости. Позвонит за день. Мешки сама не грузит. Вроде бы всё.
— А она?
— Сказала, что она мать. Я ответил: знаю. Раньше я на это молчал.
Четырнадцать лет я ждала, что он скажет что-то такое, и думала, что обрадуюсь. Мне просто стало холодно, и я налила ему чаю из того же чайника, который грела Нина.
Коля позвонил Виктору через два дня. Голос был растерянный: мать сказала ему, что они сами согласны на продажу и участок уже почти продан, а выгонять никого не надо. Виктор объяснил, как всё было. Коля долго молчал в трубку. Ипотеку он взял в декабре, сам, на однокомнатную в Уфе, и первый взнос собрал сам. Нам потом написал: «Новоселье в марте, приезжайте». Мы пока не съездили.
Галина Степановна семь месяцев не звонила и не приезжала. В мае с остановки пришло сообщение: «Я за рассадой, можно?» Я ответила: «Можно». Она пришла к двум, в тех же сапогах, ходила вдоль грядок, ничего не трогала, взяла два лотка помидоров и пошла обратно. Про октябрь мы не говорили ни разу. На калитке она задержалась и постучала по столбику костяшками, хотя калитка стояла открытая.
Выписку из Росреестра я распечатала и положила в ту же папку, где лежит договор купли-продажи двенадцатого года, с подписью Нины в нижнем углу.
Нина Степановна живёт у нас с июня до первых заморозков. Спит в срубе, за печкой, и утром первой выходит смотреть на грядки. На крыльце стоит её табуретка. Гости садятся на ступеньки, а на неё не садится никто, хотя ни один из них не знает почему.

