Спальню освобождайте! Я к сыну жить переезжаю, насовсем!
Галина Андреевна толкнула ногой свою клетчатую сумку через порог нашей спальни, и сумка проехала по линолеуму и упёрлась в тумбочку. Красно-синяя, из тех, с какими раньше ездили за товаром. Потом свекровь выставила руку и ткнула пальцем в нашу кровать, в кремовое стёганое покрывало, которое я сегодня утром разгладила ладонями.
Я стояла в дверях, одной рукой держась за косяк. На другой лежало сложенное запасное одеяло. Горела только лампа на тумбочке, шторы были задёрнуты, и свет по комнате расходился тёплый, домашний, совсем не подходящий к её голосу. В узком коридоре за её спиной лежала скатанная подушка, перевязанная бельевой верёвкой. Так подушки связывают те, кто уезжает насовсем.
За её плечом стоял Павел, мой муж, в синей флисовой кофте. Во второй руке у него была вторая клетчатая сумка. Поставить её на пол он так и не догадался. Или не захотел.
Меня зовут Елена, мне сорок один, я администратор в детской поликлинике. С Павлом мы вместе шестнадцать лет. Нашей двушке в Хабаровске девять лет. Вторая комната, зал, у нас общая: там диван и кровать нашего сына, ему четырнадцать, она стоит в углу за стеллажом, потому что отдельной комнаты у него никогда не было. Зато у нас с Павлом есть спальня с дверью, которая закрывается. Шесть метров, шкаф, кровать. Мы ею дорожим.
Галина Андреевна овдовела пять лет назад. До этого она приезжала к нам раз в год, на Новый год. После стала приезжать раз в месяц, потом каждую неделю. Сидела по четыре часа, а перед уходом всегда заглядывала в спальню, будто что-то искала: трогала покрывало, открывала шкаф, говорила: «Тесновато вы живёте».
У неё своя однушка на Тихоокеанской, в которой она прожила с мужем тридцать лет. В августе она позвонила Павлу и сказала, что одной страшно, давление, и переедет на месяц к Оле. Оля, старшая сестра Павла, живёт в трёшке. Месяц прошёл, потом второй. Мы с Павлом были у них один раз, в сентябре. Свекровь встретила нас в халате, сказала, что у неё спина, и ушла лежать.
В конце октября она позвонила мне сама, всхлипывая: «Зять меня выгнал. Больную женщину, на улицу. Оля слова не сказала». Я сказала ей: «Какой ужас, Галина Андреевна». Я правда так подумала. Оле я не звонила, а Павел с Олей разговаривал почти каждый день, и мне отвечал только: «Там сложно».
В это воскресенье Павел с утра ушёл на балкон с телефоном и пробыл там больше часа. Я гладила бельё и видела его спину через стекло. Когда он вошёл, я спросила: «Кто?» — «Оля». — «Что она?» — «Потом расскажу».
В четыре часа он сказал: «Мама, наверное, заедет. Давай без скандала».
— Заедет на чай? — спросила я.
— Посмотрим.
На всякий случай я постелила в зале диван. Достала то бельё, которое она в прошлый раз похвалила, синее в мелкий цветок. Сына попросила на вечер убрать со стола тетради и не ходить без штанов.
Звонок раздался в начале восьмого, длинный. Павел открыл дверь сам. Галина Андреевна вошла с двумя сумками, с такси, в бордовой кофте, в очках на цепочке, и даже не посмотрела на диван, который я для неё приготовила. Прошла мимо него в коридор, и я поняла, что она знает, где у нас что.
— Спальню освобождайте! — Это она уже кричала. — Я к сыну жить переезжаю, насовсем! Однушку сдам, вам буду деньги давать на продукты, всё по-честному, я не нахлебница!
— Галина Андреевна, подождите…
— Чего ждать? Мне нельзя на диване, у меня позвоночник! Мне ортопедический матрас нужен, а он у вас в спальне, я видела!
Я переложила одеяло с одной руки на другую. Руки были холодные, а голос получился ровный, даже скучный.
— Спальня наша. Вам я в зале диван постелила.
— В зале! — Она всплеснула руками. — Это что, мне в проходной? С ребёнком вашим? Вы молодые, вам куда угодно, а я мать!
Из зала донеслось шуршание: сын слушал за стеллажом, не показываясь. Павел перекинул сумку из одной руки в другую и, кажется, хотел что-то сказать. Он посмотрел на мать, потом на меня, потом на сумку, застрявшую у тумбочки. Лицо у него было усталое, не злое, и я вдруг поняла, что он давно знает, что сейчас скажет, и ждал только, пока она докричит.
— Паша! — Свекровь повернулась к нему. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Павел поднял на неё глаза, и сумка в его руке медленно качнулась.
— Мам, тебя ж Оля за то же самое выставила. За спальню.
Он сказал это негромко, глядя не на неё, а в пол. Сумка в его руке качнулась и замерла.
Галина Андреевна не сразу поняла. Рука на ручке её сумки разжалась, пальцы соскользнули, и она вдруг стала обычной старой женщиной в бордовой кофте, которая стоит в чужом коридоре.
— Это Олька так сказала? — Голос у неё пошёл вверх. — Это её хам тебе наплёл!
— Мне Оля сказала. Сегодня утром. Час говорили. — Павел поставил наконец сумку на пол. — Ты два месяца спала в их спальне, мам. Они с мужем на детском диване, у неё спина теперь не разгибается. Её муж сказал «или она, или я», но отвезла тебя Оля. Сама.
— Она мать родную…
— Она тебя отвезла. И сказала мне, что ты всем говоришь, будто её муж тебя на улицу выгнал. А у тебя квартира, мам. Не улица.
Я смотрела на мужа. Он ни разу не повернулся ко мне.
— Ты с утра знал, — сказала я.
— С утра.
— И весь день молчал.
— Я думал, она передумает по дороге. Или позвонит. Что-нибудь.
Свекровь вдруг села. Прямо на край нашей кровати, на кремовое покрывало, в уличных туфлях. Очки на цепочке сползли на грудь. Я хотела сказать: «Встаньте». Не сказала.
— Я одинокая, — проговорила она. — Мне страшно по ночам. Вы не понимаете.
— Понимаем, — сказал Павел. — Поэтому в среду приедет Оля, а в воскресенье мы. Но спать ты будешь у себя.
— Как в санатории?
— Как у себя.
Из зала вышел сын, босиком, в растянутой футболке, и встал в проёме с кружкой в руке. Он оглядел всех по очереди и спросил у отца:
— Бабушке такси вызывать?
— Я сам отвезу, — сказал Павел.
Сын кивнул и ушёл допивать чай в зал. Через минуту там скрипнул стеллаж: он встал на цыпочки, чтобы слышать дальше.
Вставать с кровати она не хотела. Я стояла в дверях и молчала, и в какой-то момент она поднялась сама. Я собрала пакет: банку борща, половину буханки, пачку чая. Положила сверху её пластиковую коробочку с таблетками, которую она выложила на тумбочку и забыла. Галина Андреевна взяла пакет, не глядя, как берут на вокзале.
Павел поднял обе сумки и подушку с верёвкой, прижав её локтем. В дверях он остановился.
— Я вернусь через час.
Вернулся он в одиннадцать. Мы сели на кухне, и говорили шёпотом, потому что сын спал за стеллажом, хотя вряд ли спал.
— Она плакала?
— Молчала всю дорогу. У подъезда сказала: «Я думала, у вас мне будет легче, вы же не чужие». Поднялась пешком, лифт не стала ждать.
— А мне почему сразу не сказал?
Павел потёр лицо.
— Боялся, что ты скажешь: «Пусть поживёт, пару дней». И я бы согласился.
Я хотела возразить и не смогла: за шестнадцать лет он знал меня лучше, чем мне хотелось бы.
Мы проговорили до двух, и не про спальню. Про сентябрь, когда мы ездили к Оле и видели, как мать лежит в чужой спальне при открытой двери, а потом в машине сказали друг другу: «Устала она». Оба видели, оба решили не видеть.
Месяц Галина Андреевна не брала трубку. Ни у Павла, ни у Оли. Оля звонила мне, мы с ней впервые разговаривали по часу, и она всё время извинялась, хотя извиняться было не за что.
От Оли я узнала всё по порядку. В первую же ночь мать прошла в их спальню и сказала, что у неё спина, а они молодые, им на детском диване хорошо. Оля согласилась «на пару дней». Через неделю мать переложила их вещи в шкафу на нижние полки, а верхние заняла сама. Через месяц стала запираться на ночь изнутри и не открывала, когда зять искал утром рабочие брюки. Он ходил на смену в мятых.
В конце октября он вернулся с работы, поставил в коридор её сумки и сказал жене: «Или она, или я». Оля проплакала на кухне до трёх ночи. Утром вызвала такси и сама повезла мать на Тихоокеанскую. Мать всю дорогу молчала, а на следующий день начала обзванивать родню.
Тётка из Комсомольска позвонила мне через неделю. «Правда, что Олин муж вашу мать на улицу выставил?» Я сказала, что там всё сложнее. Сама тогда ещё не знала, насколько.
В середине декабря свекровь позвонила Павлу сама и сказала только: «Пирог испекла, приезжайте». Он поехал один, привёз пирог и расписание. Среды, Оля. Воскресенья, мы. Она кивнула, сказала: «Как в санатории», и взяла листок.
В первое воскресенье по этому расписанию я поднялась к ней на четвёртый этаж с сумкой продуктов. Дверь открылась раньше, чем я нажала на звонок. В прихожей у стены стояли обе клетчатые сумки, красно-синие, застёгнутые, с подушкой, перевязанной верёвкой, сверху.
— Галина Андреевна, зачем они собраны?
— На всякий случай, — ответила она, не оборачиваясь от плиты. — Мало ли.
Павел сел на табуретку у двери, поставил ноги на ручки сумок и спросил, где у неё чай.

