Infornations.com
Истории

Невестка за новогодним столом тыкала в меня пальцем и требовала шестьдесят тысяч на репетитора для внука. Внук достал из кармана сложенный листок

9 min read

Невестка за новогодним столом тыкала в меня пальцем и требовала шестьдесят тысяч на репетитора для внука. Внук достал из кармана сложенный листок

Шестьдесят тысяч на репетитора! Хоть копейку внуку дайте!

Ольга выкрикнула это через стол, перегнувшись над моим «Наполеоном», и ткнула в меня пальцем с блестящим ногтем. В другой руке у неё был телефон экраном вниз: она прижимала его к скатерти, как карту, которую придерживают до нужного хода. Рукав бежевого кашемира задел вазу, мандарин покатился по полу и закатился под ёлку.

Было без двадцати одиннадцать, тридцать первое декабря. Моя двушка во Владимире, третий этаж. Кружевная скатерть, которую я достаю раз в год, оливье в хрустальной салатнице, торт, который я пекла накануне до часу ночи. В углу метровая ёлка с тёплой гирляндой, за тёмным окном валит снег. В книжном шкафу тесно: на верхней полке мои старые учебники по математике и деревянная линейка, которой я сорок лет показывала на доске.

За столом нас было четверо. Я, Нина Васильевна, мне семьдесят один. Невестка Ольга, ей сорок. Мой сын Денис, сорок четыре, на дальнем конце у ёлки: он смотрел в тарелку так внимательно, будто там записаны ответы. И Артём, мой внук, шестнадцать лет, длинный, в чёрной толстовке. Из кармана толстовки торчал листок, сложенный вчетверо. Листок я заметила. Ольга нет.

Сорок лет я преподавала математику. Выпустила больше тысячи ребят, до сих пор половина присылает мне открытки на Восьмое марта. Для Ольги это ничего не значит. Три года назад Артёму было тринадцать, я показала ему на линейке, как складывать дроби. Ольга вошла, постояла у меня за спиной и сказала при мальчике: «Нина Васильевна, ваши методы остались в прошлом веке. Он сам разберётся. И задачник свой уберите». Я убрала. С тех пор я не сказала Артёму ни слова про уравнения. Ни разу. Хочу, чтобы это было понятно с самого начала.

В первую неделю сентября Артём принёс две двойки по алгебре подряд. Ольга устроила разбор на кухне таким голосом, что я слышала каждое слово в трубке: Денис забыл сбросить вызов. Через неделю она объявила, что нашла «сильного репетитора, лучшего в городе». Имени не назвала. «Он берёт только наличными и не любит, когда родители вмешиваются, — сказала она мне. — Так что вас это тем более не касается».

Каждого пятнадцатого числа она отдавала Артёму конверт, пятнадцать тысяч. Четыре месяца: сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Я не спрашивала, кому и как. Я не имела права.

А сегодня перед ужином Ольга встала с бокалом, постучала ногтем по хрусталю и сказала: «За Артёма. Пятёрка по алгебре за полугодие. Кто бы мог подумать». Она посмотрела на меня, и я поняла, что это была не просьба выпить, а вызов. «Репетитор золотой. Шестьдесят тысяч мне ни капли не жалко. Но у нас второе полугодие впереди, а вы, Нина Васильевна, почему-то стоите в стороне».

Я промолчала. Мы выпили, поели, помыли первую партию посуды.

Через полчаса она вернулась к этому. Дождалась, пока Денис разложит по тарелкам торт, встала над столом и сказала то, что вы прочитали выше. Только это было не всё.

— У вас пенсия, у вас квартира, вы ему за шестнадцать лет ни разу ничего не дали, кроме открыток!

Я могла бы сказать, что на каждый день рождения я клала Артёму на книжку по десять тысяч. Что на выпускной из девятого класса я купила ему часы. Что я отдаю четверть пенсии за его кружок по робототехнике и не напоминаю об этом. Но у Ольги всегда были свои таблицы, и в них мои цифры не входили.

— Оль, — сказал Денис, не отрывая глаз от тарелки. — Давай не сегодня.

— Денис, помолчи.

Он помолчал. Мой сын сорок четыре года умеет так молчать, что ему это засчитывают как достоинство.

Я сложила салфетку вдвое, потом ещё раз вдвое. Положила рядом с тарелкой. Ольга не отводила от меня пальца. Он у неё чуть-чуть дрожал, и я подумала: она ждёт, что я начну оправдываться, и у неё уже заготовлен второй ход.

— Даю, Оля. Только не деньгами.

— В каком смысле «не деньгами»? — Её палец дёрнулся и опустился на скатерть. — Про любовь мне сейчас расскажете? Нормальный человек даёт внуку то, что можно положить в карман!

Я не успела ответить. Потому что рядом со мной скрипнул стул. Артём вытягивал из кармана листок, медленно, как достают вещь, которую давно носили при себе и долго боялись показать. Развернул его одним движением. Положил на скатерть ровно. Посмотрел не на мать, а на меня. Я чуть кивнула.

— Бабушка и есть мой репетитор, мам. Ты ей платишь.

Сказал он это негромко, и сначала я подумала, что за стенкой, в комнате, где работал телевизор, никто не расслышал. Но Ольга расслышала. Палец её завис над тортом, потом опустился и лёг на кружевную скатерть, рядом с моей сложенной салфеткой. Денис положил вилку на край тарелки, и она звякнула.

— Что? — спросила Ольга.

— Бабушка. Мой репетитор. По вторникам и четвергам. С девятого сентября. — Артём разгладил листок на скатерти. Это была контрольная по алгебре, квадратные уравнения, красная пятёрка в углу и приписка учительницы Марии Игоревны: «Артём, наконец-то!» — Вот. Это я решил у бабушки на кухне. Без подсказок.

Ольга смотрела на листок так, как смотрят на квитанцию с чужой фамилией. Потом перевела глаза на меня. Я сидела с прямой спиной и держала руки на коленях. Сорок лет я так сидела на педсоветах, когда меня обвиняли в чём-то, чего я не делала. Или в том, что делала, но по правилам.

— Ты мне говорил, что у него кабинет в центре.

— Про кабинет я не говорил, это ты сама придумала. Я сказал тебе три вещи, мам. Что он берёт только наличными. Что не любит, когда родители лезут. И что он «из школьных». Всё правда.

— Из школьных, — повторила Ольга.

— Он не соврал ни слова, — сказала я. — Я проверила, как задачу.

Ольга шумно втянула воздух. Она всегда так делала перед тем, как закричать, и сегодня я приготовилась. Но она не закричала. Она спросила тихо и очень чётко, как говорила на работе, когда подписывала договор:

— Вы брали деньги за моего сына?

— Брала. Каждый месяц. Пятнадцатого сентября пятнадцать, пятнадцатого октября пятнадцать, потом ноябрь и декабрь. Он приносил конверт на ближайшее занятие, а на следующее утро я шла в Сбербанк.

Книжка лежала там, где я держала её всю осень: между страницами Сканави, на разделе про квадратные уравнения, под карандашной закладкой. Задачник стоял на столе рядом с моей тарелкой с самого начала ужина, и никто не удивился, потому что он всегда рядом со мной. Я открыла его на закладке, достала книжку и положила перед Ольгой. Синяя обложка, потёртый уголок. Книжку на Артёма я открыла, когда ему исполнилось пять, туда шли мои подарки на дни рождения. Ольга знала, что она есть. Не знала, что с сентября она растёт не от подарков.

Ольга развернула. Четыре строки, четыре даты, четыре раза по пятнадцать тысяч. Она читала их по одной, водила ногтем снизу вверх, как в бухгалтерской ведомости. Дошла до последней и подняла голову.

— Шестьдесят, — сказала она. — Ровно шестьдесят. Вы ни копейки не тронули.

— Это не мои деньги, Оля. Я не репетитор. Я бабушка.

— А я почему должна…

— Ты запретила мне лезть в его учёбу, — сказала я. — Три года назад, на этой кухне. Я не лезла. Меня позвали.

— Я позвал, — сказал Артём. — После второй двойки, в первую неделю сентября. Позвонил ей с лестницы, чтобы ты не слышала.

— Почему не мне? Я мать!

— Ты бы сказала: «Опять по-старому». А мне надо было, чтобы кто-нибудь просто объяснил. Школьные видеоуроки по пять минут, там ничего не понятно. А бабушка выложила на столе мандарины. Целый вечер мы делили их дольками и считали, сколько останется. И я понял, что такое дискриминант.

— А деньги?

— Ты дала мне конверт, а мне его некуда было девать. Бабушка сказала: «Приноси, положим на книжку, пусть лежат». И, мам, вторник и четверг у тебя Москва. Ты уезжаешь в шесть утра и возвращаешься в десять. Я это знал с первой недели.

Ольга повернулась к Денису. Тот сидел, уставившись в оливье, и как-то весь сжался.

— Я знал, — сказал он. — С октября. Мама мне позвонила и всё рассказала. Я сказал: «Не говори Оле, она съест нас обоих».

Я хотела сказать, что это я просила его молчать, но промолчала. Это был разговор не мой.

Ольга ничего не ответила Денису. Просто смотрела на него секунд пять, потом встала, забрала со скатерти телефон и вышла в коридор. Хлопнула дверь на балкон. Через двойное стекло, без пальто, в бежевом кашемире, она стояла и смотрела на двор, на сугробы, на соседские окна с гирляндами.

Никто не пошёл за ней. Денис хотел встать, я посмотрела на него, и он сел. Артём сидел над пятёркой, вцепившись в край стола, и скатерть ходила ходуном от его коленей. Я достала из серванта кружку и налила ему чаю. Он выпил залпом.

— Она меня убьёт, — сказал он.

— Нет. Она тебя ещё обнимет. Не сегодня.

За стеной загудели куранты. Президент закончил говорить, и пошёл бой. На первом ударе Ольга ещё стояла на балконе. На втором она открыла дверь. На третьем вошла, холодная, с красным кончиком носа. Села на своё место, взяла бокал и подняла его вместе со всеми. Ни на кого не смотрела. Шампанское пузырилось у неё в руке.

— С Новым годом, — сказал Денис.

— С Новым годом, — сказала я.

— С Новым годом, мам, — сказал Артём.

Ольга выпила до дна. Поставила бокал. И сказала мне, не поднимая глаз:

— Деньги больше не дам. Ни на репетитора, ни на что. Хватит. Сама привезу его во вторник.

Я не ответила. Ольга и не ждала ответа. Свои московские дни она потом перенесла на понедельник и среду и ни слова не сказала, чего ей это стоило.

В первый вторник января она привезла Артёма в половине пятого. Постояла на пороге с пакетом мандаринов, как будто мы с ней незнакомы. Сказала: «Я в машине подожду». Через двадцать минут я выглянула в окно: машина стояла, Ольга сидела за рулём и смотрела на мой подъезд. Я позвонила ей по телефону и сказала: «Поднимись, на улице минус двенадцать». Она поднялась.

Села в коридоре, на табуретку у вешалки. Две недели она так сидела, пока мы с Артёмом разбирали логарифмы, и ни разу не заглянула в комнату. На третьей неделе табуретка оказалась у двери. На четвёртой Ольга зашла сама, села у книжного шкафа и взяла с полки линейку. Повертела в пальцах. Положила на место.

— Как вы ему про дискриминант объясняли? — спросила она тихо. — Я в школе так и не поняла.

Я достала мандарины.

Сберкнижка по-прежнему лежит у меня между страницами Сканави, на квадратных уравнениях, под карандашной закладкой. В марте Ольга спросила, не переложить ли её в нормальный банк. Я сказала: «Это нормальный». Она подумала и больше не спрашивала. Во вторник и четверг к пяти часам на лестнице слышны два голоса: мальчишеский и женский. Они спорят, кто несёт пакет.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *