Книжку — пополам! Бабушка мне её сама обещала!
Алина перегнулась через стол так резко, что ваза с белыми хризантемами качнулась и на наполеон посыпались лепестки. Рука у неё была вытянута, пальцы растопырены, и этой растопыренной пятернёй она целилась мне под ладонь. Туда, где лежала книжка. Маленькая, зелёная, с потёртыми уголками и стёртой надписью на обложке.
Я прижала её сильнее. Алина всё тянулась, и длинная красная прядь из её крашеных волос упала в оливье. Она даже не заметила.
Меня зовут Оля, мне двадцать девять, и завтра в одиннадцать у меня роспись. Платье в прозрачном чехле висело на дверце шкафа у меня за спиной, и я чувствовала его затылком, как чужого человека в комнате. Локоны мне накрутили ещё днём, чтобы за ночь улеглись, поэтому я сидела на краю стула прямо, как на школьной линейке, и боялась лишний раз повернуть голову.
Иваново, декабрь, шесть вечера, за окном давно темно. Родительская двушка в пятиэтажке. Оливье, селёдка под шубой, холодец, фаршированные яйца на тарелке с отбитым краем и мамин наполеон. На спинках стульев белые атласные ленты, мама повязала их с утра, «для завтрашнего». В вазе хризантемы, над столом жёлтая лампа. За столом нас было четверо: я, мама, дядя Игорь и Алина. Павел, мой жених, сидел у своих родителей. Перед свадьбой мы с ним по уговору не виделись.
Теперь о книжке. В девяносто девятом, когда мне было два года, моя бабушка Галина Петровна пошла в сберкассу и открыла на моё имя вклад. «На свадьбу внучке», так она сказала кассирше. Первые деньги бабушка положила сама. Потом её не стало, и я её почти не помню: запах её кухни, и всё.
Книжка осталась у мамы. С две тысячи пятого года мама, Валентина Николаевна, ей сейчас пятьдесят восемь, каждый месяц носила туда сколько могла. В тяжёлые годы по двести рублей, потом по тысяче, и ни одного месяца не пропустила. Шла в сберкассу первого числа, сразу после аванса. Двадцать лет. К сегодняшнему вечеру там лежало четыреста двадцать тысяч.
Сегодня, когда мы дошли до чая, мама достала книжку из серванта, вытерла её ладонью, как стекло, и положила мне в руки. «Это бабушка начала, а я продолжила. Вам с Пашей на своё жильё». Я не успела ничего ответить. Алина, которая весь вечер молча жевала, не сняв чёрной кожаной куртки, подняла голову и перестала жевать.
Алина мне двоюродная сестра, дочь маминого брата, ей двадцать семь. Мы выросли рядом, и с самого детства у нас в семье была одна присказка, которую её мать повторяла на каждом празднике: «Бабушка обещала Алиночке». Что обещала и когда, никто не уточнял. Просто «обещала». Алиночка росла, и вера в это росла вместе с ней. К двадцати семи годам у неё развод, ни рубля в кармане и полная убеждённость, что ей недодали.
Я раньше молчала. Когда мне было двенадцать, а ей десять, она забрала мои коньки: «Ей нужнее, у неё ноги растут». Мама сказала мне: «Уступи, она младше». Я уступила. С тех пор «уступи» стало у нас в доме вместо «здравствуй». Я не жадная. Мне просто было странно, как легко она берёт и как легко мы отдаём.
Сегодня она не стала ждать, пока книжка уйдёт от неё обратно в шкаф. Стул отъехал, и Алина потянулась через весь стол, через холодец и яйца.
— Книжку — пополам! — сказала она снова, уже ближе, мне почти в лицо. От неё пахнуло духами и уличным холодом. — Тётя Валя, вы чего молчите? Бабушка мне её сама обещала! Я это с детства знаю!
Мама встала, белая, с полотенцем в руке.
— Алиночка, сядь. Это Олина. Ты же понимаешь…
— Ничего я не понимаю! У меня развод, у меня ни копейки! Мы одной крови! Пополам, я сказала!
Она дёрнула за уголок. Обложка мягко подалась, как ткань, и я поняла: ещё рывок, и порвёт. Я не отпускала. Не потому что была храбрая. Просто моя ладонь вдруг стала чужой и прилипла к книжке сама.
— На моё имя. Мама её двадцать лет пополняла, — сказала я. Голос получился тонкий и ровный, будто я читала вслух чужой текст.
— Пополняла! — Алина засмеялась, и это было хуже, чем крик. — Подумаешь, копеечки! А начала бабушка! Моя бабушка тоже! Мне она обещала, мне! Пап, ну скажи им!
Она повернулась к дяде Игорю.
Дядя Игорь, мамин родной брат, пятьдесят семь лет, седой ёжик, клетчатая фланелевая рубашка. Он сидел на углу стола и за весь вечер не сказал и десяти слов. Накладывал себе в тарелку и кивал. Он всегда был такой, тихий.
Сейчас он положил вилку. Медленно, по сантиметру, будто боялся её разбудить. Вилка тихо звякнула о край тарелки, и в комнате стало слышно, как на кухне капает кран.
Он посмотрел на дочь. Я никогда не видела у него такого лица. И открыл рот.
— Бабушка умерла, когда тебе год был, Алин.
Дядя Игорь сказал это без крика и без нажима, как называют остановку в маршрутке. Только фланелевая рубашка на плече чуть дрогнула, будто слова пришлось выталкивать из-под неё.
Рука Алины так и застыла над тортом. Растопыренные пальцы, лепесток хризантемы на рукаве куртки. Она повернулась к отцу медленно, всем корпусом, как поворачивается человек, у которого прихватило шею.
— Ты чего, пап?
— Мать моя умерла в двухтысячном. Ты на руках сидела, сама стоять не умела. Бабушку ты в глаза не видела. Ни разу. Какое «сама обещала»?
— Мама говорила…
— Мама твоя много чего говорила. А я двадцать семь лет кивал, чтоб дома было тихо. Хватит, Алин.
Никто не сказал ей ни слова. Ни злого, ни утешительного. Мама стояла с полотенцем, я сидела с книжкой, и вот это молчание, кажется, и стало для Алины самым страшным.
Она схватила сумку со стула. Одной рукой не получилось, сумка перевернулась, из неё выкатилась помада и запрыгала под сервант. Алина не стала её доставать.
— Подавитесь вы все своей книжкой, — сказала она и добавила что-то, чего я не расслышала.
Дверь грохнула так, что платье в чехле закачалось на дверце шкафа, а с ближнего стула соскользнула белая лента. Потом по ступенькам застучали каблуки. Вниз, вниз, вниз. Пятиэтажка старая, лестница звонкая, мы слушали, пока внизу не хлопнула подъездная дверь.
— Я схожу, — сказал дядя Игорь. Надел куртку в прихожей, не застёгивая, и вышел.
Мама молча достала из оливье длинный красный волос и положила его на край тарелки. Потом села. Я хотела убрать руку с книжки и не смогла: пальцы не разгибались.
Мама обошла стол, взяла мою кисть в обе ладони и стала разгибать палец за пальцем, как возятся с ребёнком, у которого варежка примёрзла. У меня застучали зубы. Я засмеялась, потом заплакала, потом снова засмеялась.
— Не трясись, — сказала мама. — Голову держи. Локоны.
— Мам, да какие локоны!
— Мои локоны. Я за них три тысячи отдала.
Это нас и спасло. Мы сидели и ревели над холодцом, и она капала мне корвалол в рюмку, в которую до этого наливали компот, двадцать капель, потом себе тридцать.
— Я ж не при ней хотела, — сказала она, вытирая глаза полотенцем. — Утром, до ЗАГСа, вдвоём. Игорь сам позвонил: давай накануне все вместе, по-людски. Откуда мне знать.
— Ты знала, что она придёт за книжкой?
— Знала, что её мать ей двадцать лет это в уши льёт. Не знала, что она всерьёз.
В десять позвонил Паша. По уговору только пожелать спокойной ночи. Я сказала: «Всё хорошо». Он спросил: «А голос чего?» И я выложила всё, сидя на корточках в коридоре под своим платьем. Паша выслушал, помолчал и сказал: «Книжку никому не отдавай. Даже мне». Я засмеялась в первый раз за вечер.
В половине двенадцатого вернулся дядя Игорь. На шапке таял снег. Сел на кухне, мама поставила ему чай, он не притронулся.
— До остановки довёл. Села в маршрутку. Не оглянулась.
— Позвонишь ей? — спросила мама.
— Позвоню. Завтра. Сегодня она меня слушать не будет. — Он повертел чашку. — На роспись я приду. Один.
Мама кивнула. Больше про Алину в тот вечер не говорили.
Я легла на диван в той же комнате, где недавно стоял стол, под платьем на дверце. Книжку положила рядом на подушку, как кошку. Она пахла сберкассой: бумагой и пылью из серванта. Открывать не стала.
Алина на свадьбу не пришла. Мы с Пашей в списке гостей расписывали, кто с кем сидит, и её карточка стояла рядом с отцовской. В кафе официантка хотела её унести. «Оставьте», — сказала я. Так и простояла весь вечер: пустой стул, тарелка с салфеткой, не тронутые ни вилка, ни нож.
Дядя Игорь встал, когда пошли тосты. Фланелевую рубашку он сменил на пиджак, но стоял в нём как в чужом.
— За маму мою, — сказал он. — Она Оле на свадьбу начала, мы дошли.
Больше ничего. Сел. Мама отвернулась к окну, а я вцепилась в Пашину руку и ревела при всём зале. Тушь была водостойкая, мама проверяла.
В январе мы с мамой пошли в сберкассу на проспект Ленина. Касса у них теперь называется по-другому, но очередь та же, и окошко то же. Девушка за стеклом долго листала книжку, перевернула последний лист, спросила, всё ли мы закрываем. Мама сказала: «Закрываем».
Деньги ушли первым взносом за однушку в новом доме на окраине: тридцать шесть метров, кухня семь, окна во двор. Квартира в ипотеку, и платить нам с Пашей ещё пятнадцать лет. Но первый взнос был не взятый, не заёмный, а свой, бабушкин, мамин. Это почему-то оказалось важнее всего.
На крыльце мама вдруг остановилась, взялась за перила и сказала:
— Двадцать лет ходила первого числа. А теперь и ходить некуда.
Я взяла её под руку. Она шла рядом и молчала до самого дома.
Дядя Игорь заходил по воскресеньям, один, то с капустой, то с банкой огурцов. Про Алину говорил одно слово: «Работает». Мы не переспрашивали. Помаду из-под серванта мама нашла в феврале и отдала ему: «Передай». Он передал. Что ответила Алина, не сказал.
В марте я позвонила сама. Мама отговаривала: «Не лезь, дай остыть». Паша сказал: «Как хочешь». А я вспоминала коньки. Мне они до сих пор помнились, ей, наверное, нет.
Она взяла трубку на пятом гудке.
— Алло.
— Это Оля.
— Я вижу.
— Мы в квартиру въехали. В апреле будет новоселье. Приходи.
Тишина. Слышно было, как на её конце хлопнула дверца холодильника.
— Адрес скинь.
Всё. Ни «зачем», ни «спасибо», ни «прости», и я этого не ждала.
В апреле она пришла последней, когда мама уже раздала всем тарелки. Всё в той же чёрной куртке, красный на волосах поблёк, и у корней пробивалась тёмно-русая полоса. В руках коробка с тортом, перевязанная шнурком, из ближнего магазина, «Прага».
— Вот, — сказала она в дверях.
Я взяла коробку. Алина оглядела коридор.
— Тесновато.
— Зато наше.
Больше про это не говорили. Она съела два куска торта, помогла маме резать хлеб, спросила у Паши, где у них туалет. Про книжку ни слова, ни разу, ни взглядом. На прощанье я протянула ей коробку с остатками «Праги»: «Забери, нам не съесть». Она взяла.
Когда гости разошлись, я залезла на стул и достала с верхней полки шкафа коробку из-под зимних сапог. В ней лежит фата. Я положила туда книжку, пустую, с последней печатью. Корочка у неё стала мягкая, как ткань.
Паша заглянул в дверь, увидел, на что я смотрю, и ничего не спросил.
— Чай будешь? — сказал он.

