Infornations.com
Истории

Муж тёти кричал на меня, что бабушкин дом уходит нам, а его жене ничего. Тётя скрутила шаль и напомнила ему, кто год назад стоял у проруби

8 min read

Муж тёти кричал на меня, что бабушкин дом уходит нам, а его жене ничего. Тётя скрутила шаль и напомнила ему, кто год назад стоял у проруби

Миллион шестьсот за бабкин дом — вам?! А Ирке шиш?!

Дядя Рома тряс связкой старых железных ключей от дома, и они гремели, как колокольчик. Лицо у него было красное. Он всегда краснел, когда кричал, а кричал он часто.

Девятнадцатое января, Крещение, Городец. Бабушкин деревянный дом, наполовину собранный. Вдоль бревенчатой стены перевязанные коробки и свёрнутый ковёр. На столе белая скатерть, пироги и трёхлитровая банка крещенской воды. Белая кафельная печь ещё тёплая. На маленьком окне морозные узоры, за ними замёрзшая Волга. Это последнее Крещение в этом доме. Завтра его уже не будет нашим.

Меня зовут Ксения, мне тридцать четыре. Дома — Ксюша. Я внучка Любови Андреевны. Мой папа, Алексей, её сын, умер восемь лет назад. Сердце, в сорок девять. С тех пор бабушка жила здесь одна. В доме, где родился папа. С печкой, с колодцем, с огородом. С банькой у реки.

Бабушке семьдесят четыре. И каждый год на Крещение, сколько я себя помню, она окуналась в прорубь на Волге. Три раза, с головой, с молитвой. Потом выходила, румяная, в одной рубашке, и говорила: «Всё, теперь год болеть не буду». Мы смеялись. Она правда не болела.

Год назад, на Крещение, ей в проруби стало плохо. Схватило сердце. Мы с мужем, Павлом, тогда приехали к ней из Нижнего Новгорода. Но я в тот день слегла с температурой и осталась в доме. На реку бабушка пошла с Пашей, с тётей Ирой и дядей Ромой. Я ждала их у окна.

Их не было долго. Потом во двор въехала скорая. Бабушку внесли на руках, завёрнутую в чужие тулупы, синюю. Паша был мокрый насквозь, до пояса, в ледяной корке. Его трясло так, что он не мог говорить. Дядя Рома шёл сзади, сухой.

Бабушку откачали. Две недели она лежала в больнице. А вечером того дня, когда её увезли, дядя Рома сидел за этим же столом, пил водку и рассказывал. Как бабушка ушла под лёд. Как он кинулся. Как они вдвоём с Пашей её вытаскивали. «Еле удержал, — говорил он. — Тяжёлая, мокрая. Если б не я, не вытащили бы». Паша молчал. Он сидел у печки, укутанный в одеяло, и смотрел в огонь. Я спросила его потом, в машине: «Как это было?» Он сказал: «Вытащили, и ладно. Главное, жива». Он у меня такой. Не любит говорить. Павел вообще из тех, кто молча делает. Молча чинит кран, молча возит бабушку по врачам, молча встаёт ночью, если кто-то кашлянул.

Тётя Ира, бабушкина дочь, тоже молчала. Ирина у нас в семье главная по пирогам и по порядку, учительница начальных классов, строгая и тихая. Двадцать пять лет замужем за дядей Ромой, и я ни разу не слышала, чтобы она ему возразила. Даже когда он при гостях называл её «моя бестолочь». Ей пятьдесят. Каштановое каре, бордовое вязаное платье. Сейчас она стояла у печки и мяла в руках серую шерстяную шаль.

После больницы бабушка сказала: «Одна больше не останусь. Страшно». И сама решила. Продать дом и переехать к нам в Нижний. Мы с Пашей как раз купили трёшку в ипотеку. Бабушка сказала: «Я на свои деньги куплю у вас комнату. Чтобы была моя. Чтобы я вам не в тягость, а у себя». Нашла покупателя. Миллион шестьсот. Мы с юристом всё оформили: доля в квартире на бабушку. Я держала в руках тонкую серую папку с документами.

Завтра бабушка подписывает сделку. Сейчас она в спальне, собирает последние вещи. Иконы, фотографии, папин школьный портфель, который она хранила сорок лет. Паша во дворе грузит коробки в машину.

А дядя Рома узнал про миллион шестьсот только сегодня. И начал кричать.

— Вам, значит! — Он шагнул ко мне, тряся ключами. — Вы, значит, бабку к себе забираете, а с ней и денежки! Хитро! А Ирка? Ирка её дочь! Родная! Ты внучка, а она дочь! Ей половина положена! Мы тридцать лет к ней ездили, огород ей копали, крышу перекрывали! А теперь — шиш?!

— Рома, — тихо сказала тётя Ира.

— Что «Рома»?! Я правду говорю! Я её из проруби вытаскивал, между прочим! Своими руками! А она всё — этим!

Я прижала папку к груди.

— Не нам. Бабушка на эти деньги себе комнату покупает.

— Комнату! — Он засмеялся. — Знаю я эти комнаты! Оформите на себя, а бабку потом в дом престарелых! А Ирка…

Тётя Ира перестала мять шаль. Подняла голову. Посмотрела на мужа. И я впервые увидела в её глазах то, чего не видела никогда. Ни разу за все годы.

— Рома, ты ж у проруби стоял. Маму Паша вытащил.

Она сказала это тихо, скручивая шаль в жгут.

Ключи в руке дяди Ромы затихли.

— Ты чего несёшь, Ира? — сказал он. — Я ж вместе с ним…

— Не вместе, — сказала тётя Ира. — Я всё видела. Я на берегу стояла, в десяти шагах. Мама окунулась второй раз и не вынырнула. Ушла под край льда. Ты стоял у самой проруби, ближе всех. И ты отступил. Назад. Два шага. Я видела твоё лицо, Рома.

Дядя Рома открыл рот. И закрыл.

— А Паша прыгнул, — продолжала тётя Ира. — Прямо в куртке, в ботинках. Нырнул под лёд. Я думала, оба не вынырнут. Секунд двадцать никого. Я кричала. Ты стоял. А потом Паша вынырнул, и мама у него на руках. Он её поднял на край. Сам выбраться не мог, лёд крошился. Его мужики багром вытянули. Чужие мужики, Рома. Не ты.

Я стояла с папкой и не могла пошевелиться. Паша. Мой Паша. «Вытащили, и ладно».

— А вечером ты сел вот здесь, — тётя Ира показала на стул у стола, — и рассказывал, какой ты герой. И мама слышала. Её из больницы не отпустили, но я ей потом рассказала, что ты говорил. Знаешь, что она сказала? «Не позорь его, Ирочка. Пусть. Ему так легче». Она тебя пожалела, Рома. Тонула из-за тебя и тебя же пожалела.

— Я не из-за… — начал он.

— Не из-за тебя, — согласилась тётя Ира. — Но ты стоял. А теперь кричишь, что ты её вытаскивал и что тебе за это деньги положены. Я год молчала. Ради мамы. Хватит.

В доме стало тихо. Только печь потрескивала, остывая. За окном, во дворе, хлопнула дверца машины.

Дверь спальни скрипнула. На пороге стояла бабушка. С иконой в руках, завёрнутой в полотенце. Она всё слышала.

— Ирочка, — сказала она тихо. — Не надо было.

— Надо, мам, — сказала тётя Ира. — Давно надо было.

Дядя Рома посмотрел на бабушку. На жену. На меня. Потом положил связку ключей на стол, рядом с банкой крещенской воды. Взял с вешалки куртку.

— Пойду машину погрею, — сказал он хрипло.

И вышел. Дверь за ним хлопнула. Через окно я видела, как он сел в свою машину и завёл мотор. И сидел там. Час, два. Мотор работал, а он не выходил. До самой темноты.

Тётя Ира накинула шаль на плечи. Подошла к коробкам у стены.

— Это в машину? — спросила она меня.

— Да, — сказала я.

Она подняла самую тяжёлую, с бабушкиной посудой, и понесла во двор. Я видела в окно, как она отдала её Паше. Как остановилась рядом с ним. Сказала что-то. А потом обняла его. Прямо так, с коробкой между ними. Паша стоял растерянный и не знал, куда деть руки.

Вечером, когда всё было погружено, я спросила мужа:

— Почему ты мне не сказал?

Он пожал плечами.

— А что говорить? Любовь Андреевна жива. Остальное неважно.

Я обняла его и долго не отпускала. Куртка, в которой он тогда прыгнул, так и висит у нас в кладовке, с порванным рукавом. Я спрашивала, почему он её не выбросит. Он говорил: «Хорошая куртка, зашью». Теперь я понимаю, что он просто не хотел вспоминать.

Перед отъездом бабушка вышла во двор, к машине. Постояла у калитки, посмотрела на дом. На баньку у реки, на колодец, на старую яблоню у забора. Перекрестила всё это одним широким движением. Потом взяла Пашу за руку, крепко, как маленького, и сказала: «Спасибо тебе, сынок. Я тебе тогда не сказала. Сил не было. А потом при Роме не могла. Вот теперь говорю». Паша покраснел до ушей и пробормотал: «Да ладно вам, Любовь Андреевна».

Наутро бабушка подписала сделку. Мы увезли её в Нижний Новгород. В её комнате теперь стоит её кровать, её иконы и папин школьный портфель на шкафу. И банка крещенской воды на окне. Она её привезла с собой из Городца, последнюю.

В проруби бабушка больше не купается. Говорит: «Своё откупалась». Но каждое Крещение просит Пашу набрать ей воды из Волги. И он набирает.

А весной приехала тётя Ира. Одна. С двумя ящиками рассады помидоров. Сказала: «Маме на подоконник. Она без огорода зачахнет». Они с бабушкой полдня рассаживали помидоры по горшкам и смеялись, как девчонки.

Тётя Ира осталась ночевать. Вечером мы сидели на кухне втроём, я, она и бабушка, пили чай с её пирогами. Она рассказала, что после того Крещения долго не могла смотреть на мужа. Что хотела уйти, но не решилась. Что в тот вечер в доме, когда он ушёл греть машину, ей впервые за двадцать пять лет стало легко дышать.

Про дядю Рому тётя Ира больше ничего не говорила. Только на прощание, в дверях, сказала мне тихо: «Он теперь Пашу по имени-отчеству зовёт. Павлом Сергеевичем. Ни с того ни с сего. Это он так извиняется, Ксюша. По-другому не умеет».

Помидоры на бабушкином подоконнике выросли к августу. Красные, крупные. Бабушка первый помидор отдала Паше. Сказала: «Тебе. Ты знаешь за что».

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *