Infornations.com
Семейные истории

Мачеха на сороковинах отца требовала с меня половину за памятник и стучала по скатерти плиткой из гранита. Её сын сказал, кто за него заплатил

9 min read

Мачеха на сороковинах отца требовала с меня половину за памятник и стучала по скатерти плиткой из гранита. Её сын сказал, кто за него заплатил

Памятник отцу — сто семьдесят тысяч! Половину с тебя, сегодня же!

Людмила Сергеевна выкрикнула это над миской с кутьёй и ударила по скатерти маленькой чёрной плиткой, гладкой, как мокрый асфальт. Огонёк тонкой церковной свечки лёг набок, изюм в кутье подпрыгнул. Плитку она держала двумя пальцами, как продавщица держит образец ткани.

Меня зовут Юлия, мне сорок два. Это были сороковины моего отца Николая: он умер в октябре, ему было семьдесят три. За столом нас сидело семеро: две подруги Людмилы Сергеевны с её этажа, двое отцовских сослуживцев с судоремонтного, мы с ней и её сын Денис.

Двухкомнатная квартира в панельном доме в Архангельске, отец прожил в ней последние девять лет. Не было и четырёх, а за окном уже стояла темень, снег летел боком. Белая скатерть, кутья с изюмом, стопка тонких блинов, рыбный пирог, кувшин клюквенного киселя, ржаной хлеб, в вазе белые гвоздики. Перед пустым стулом стоял стакан, накрытый ломтём чёрного хлеба. Фотографию отца на стол никто не поставил: он терпеть не мог, когда его снимали, и на всех карточках у него лицо человека, у которого просят паспорт.

Людмила Сергеевна, ей шестьдесят шесть, стояла во главе стола в чёрной блузке, с кружевным платком на плечах. Короткие рыжие кудри уложены, на губах свежая помада, ровная, как для фотографии. Денис, её сын, тридцать восемь лет, плечистый, в тёмно-серой рубашке, сидел рядом с ней и за весь вечер не проронил ни слова. Левой рукой он ел, а правую прижимал к нагрудному карману, словно боялся, что оттуда что-нибудь выпадет. Я подумала, что у него там таблетки.

Мой отец сорок лет отработал слесарем на судоремонтном. Мама умерла, когда мне было двадцать шесть, и он семь лет жил один. Потом на чьём-то дне рождения познакомился с Людмилой Сергеевной и переехал к ней: у меня однокомнатная, вдвоём мы бы друг друга выжили.

С первого месяца квартира осталась её: её чашки, её кухня, её порядок. Отцу отвели угол в большой комнате и полшкафа. Пенсию он приносил ей целиком, а на проездной просил каждый месяц, как школьник. Я приходила по воскресеньям с пирогом. Пирог она принимала, как долг, который наконец вернули, а чай мне наливала в гостевую чашку с отбитой ручкой, которую девять лет держала на верхней полке.

Болел отец с весны. Три месяца я ездила к нему в больницу после работы на другой конец города и спала в коридоре на стуле, когда пускали. Людмила Сергеевна пришла два раза: один раз с апельсинами, второй раз за его паспортом.

Похороны, девяносто восемь тысяч, оплатила я. Место, гроб, венки, автобус, поминальный обед. Собрала за два дня всё, что откладывала, и ещё заняла у сослуживицы. Людмила Сергеевна сказала только: «Ты дочь, тебе положено» — и надела чёрный платок.

Про памятник мы с ней не говорили. Накоплений у отца не было, я знала это точно: пенсию он отдавал ей, а всё, что я пыталась ему сунуть, возвращал с ворчанием. Камень на могилу предстояло ставить мне, и я потихоньку откладывала. К сороковинам на карте у меня лежало сорок тысяч.

Теперь она стояла над столом и ждала, пока я подниму глаза.

— Мне из мастерской звонили, — она ткнула плиткой в мою сторону. — Домой, на городской. Весной ставить, чёрный гранит, с оградкой, сто семьдесят тысяч. Я твоего отца девять лет кормила, стирала на него, лекарства брала с пенсии. Теперь ещё и камень за мой счёт? Ты дочь, вот ты и отвечай. Половину переводи сейчас, телефон вон у тебя.

Телефон у меня и правда был в руке: я держала его, как поручень в автобусе. Подруги Людмилы Сергеевны уткнулись в блины. Чья-то вилка звякнула о тарелку так громко, что вздрогнули все.

Я могла бы закричать. Но это были сороковины. Отец шестую неделю лежал без памятника, под снегом, под деревянным крестом с жестяной табличкой, и мне хотелось, чтобы это скорее закончилось. Я поставила стакан с киселём, он оставил на скатерти розовое колечко.

— Похороны я оплатила. На памятник — дам половину, — сказала я.

Голос получился ровный, и это меня удивило. Руки под столом ходили ходуном, я зажала их коленями. Восемьдесят пять тысяч. На карте сорок, остальное придётся занимать второй раз, и я уже прикидывала, у кого.

Людмила Сергеевна кивнула, довольная, как продавец, у которого сошлась касса. Уголок рта пополз вверх, плитка перелетела из одной руки в другую.

— Вот и умница. Доставай приложение.

Я открыла банк. Большой палец завис над кнопкой «Перевести».

И тут Денис, не поднимая головы, положил вилку. Правая рука на кармане сжалась так, что побелели костяшки, а дышал он, как человек, который собирается нырнуть.

— Мам, не надо. Папа Коля его весной сам оплатил.

Он сказал это тихо, в тарелку. Мне показалось, что я не расслышала, и я посмотрела на отцовских сослуживцев. Тот, что постарше, застыл с платком у носа.

Плитка в руке Людмилы Сергеевны опустилась на скатерть, медленно, будто за секунду стала втрое тяжелее. Она сдвинула блин и оставила рядом с кутьёй жирную полосу. Людмила Сергеевна смотрела на сына и не мигала.

— Что ты сказал?

— Что слышала. — Денис наконец поднял голову, но смотрел на свечу. — В апреле. Мы вдвоём ездили в мастерскую, я его возил. Он сам выбрал камень, оградку, всё. И заплатил сразу и целиком.

— Откуда у него деньги?!

— Свои. Он у гаражей лодочные моторы соседям чинил. Наличными брал и на вклад складывал. Просил тебе не говорить. Я слово дал.

— Слово он дал! — Голос у неё сорвался на визг, обе подруги разом втянули головы. — Полгода мне в глаза врал! Я девять лет его кормила! Девять лет, Денис!

— Мам, он за себя заплатил. Сам. Ничего у тебя не просил.

Она села. Не на стул, а на самый его край, и плитка осталась лежать на скатерти. Никто её не тронул. Всем хватило ума не спрашивать, чья она.

Доедали молча. Пирог остался на две трети. Подруги Людмилы Сергеевны ушли первыми, и одна у двери шепнула так, что слышала вся лестница: «Люд, ну зачем при людях». Вторая дёрнула её за рукав. Сослуживцы отца постояли в прихожей, помяли шапки. Тот, что постарше, пожал мне руку обеими своими и сказал: «Коля был мужик». Больше ничего.

Денис вышел за мной на площадку. В нагрудном кармане, который он столько часов прижимал, лежал сложенный вчетверо листок. Он достал его и сунул мне в ладонь, как сдачу.

— Это тебе. Копия. Потом посмотришь.

Я убрала листок в сумку, не разворачивая. Пальцы не гнулись. В подъезде гудело, где-то наверху капала вода, и я услышала свой голос раньше, чем поняла, что кричу.

— С апреля?! Ты с апреля знал?

— С апреля.

— Я девяносто восемь тысяч отдала! Я с ноября на гречке сижу! Ты на похоронах рядом стоял, с венком! И молчал!

Я ударила его ладонью в грудь, потом ещё раз. Денис не отступил. Стоял и пережидал, как пережидают ливень под козырьком.

— Он велел, — сказал он. — Я думал, до июня никто не полезет.

В ту ночь я не спала. Злилась не на Людмилу Сергеевну, с ней всё было ясно. Злилась на отца. Что он выбирал камень, а меня не позвал. Что весной сказал мне по телефону: «Ты не приезжай, у тебя работа», и поехал в мастерскую с чужим сыном. Я лежала и пересчитывала в голове воскресные пироги: зачем носила, кому.

Утром я сама нашла мастерскую. Адреса Денис не называл, но на въезде в промзону их всего две. Первая оказалась строительной. Во второй, за гаражами, вдоль забора стояли ряды плит под заснеженным брезентом, где-то визжал станок, как пила по гвоздю, и на цепи хрипела собака.

Мастер, коренастый мужик в сером фартуке, белый от каменной пыли, вытер руки о штаны и спросил, кого мне.

— Николая. Памятник. Он у вас заказывал.

— А, Николай! — Мастер оживился. — Высокий такой, в вязаной шапке, с палкой. С сыном приезжал.

С сыном. Я кивнула, потому что объяснять было дольше.

Он повёл меня вдоль плит и откинул брезент. Чёрный камень, ровный, как стол, мокрый от снега и блестящий, будто его только что вытерли. Рядом на досках лежала оградка, связанная проволокой в пучок.

— Ни портрета, ни стишков, — сказал мастер. — Только имя и год рождения. Он велел: лицо не надо, кому надо, тот и так помнит. А второй год попросил оставить пустым: «Допишете». Мы дописали в октябре, когда сын позвонил.

Я положила ладонь на камень, холодный до боли, и услышала, как говорю вслух: «Ну спасибо, пап». Мастер деликатно ушёл к станку.

— Мне в ноябре домой звонили, — сказала я, когда он вернулся. — Из вашей мастерской. На городской.

— Я звонил. Сказать, что надпись готова и весной ставим. Женщина взяла. Спросила, сколько камень стоит. Я ей: по договору сто семьдесят, внесено полностью, ничего доплачивать не надо. Она помолчала. Потом спросила, нельзя ли образец плитки взять, цвет сверить. Приехала через два дня, взяла с витрины и ушла.

Я переспросила: полностью? Он повторил: полностью, ещё в апреле. Значит, Людмила Сергеевна знала. Съездила за образцом, зная, что платить некому и не за что, и принесла его на сороковины мне, на белую скатерть. Вот откуда у неё была такая ровная помада.

Денис ждал за воротами, в машине с работающим мотором. Я прошла мимо, к остановке, но он вышел и встал на пути.

— Почему мне нельзя было сказать? — спросила я. — Только честно.

— Он говорил, ты гордая. Начнёшь деньги совать, спорить, не дашь ему сделать по-своему. Ты бы всё оплатила сама, он тебя знал. А матери скажешь, она эти деньги на себя пустит: на живых, мол, нужнее. Он хотел, чтобы это было сделано и закрыто.

Я ничего не ответила. Развернула наконец листок прямо на ветру, прочитала одну строчку и сложила обратно.

Дома я положила копию в отцовское портмоне, потёртое, с оторванной кнопкой. Нашлось в нём после больницы немного: проездной и тридцать рублей. Теперь там лежит ещё и это.

Восемьдесят пять тысяч я Людмиле Сергеевне не перевела, и она о них больше не заговорила. Звонить мне она не стала. В декабре через Дениса передала пакет с отцовскими вещами: куртка, ботинки, футляр с очками. Завязан пакет был на два тугих узла, развязывали ножницами. На очках дужка была замотана синей изолентой. Я их не выбросила.

В феврале Денис сказал, что мать по вечерам не выходит с кухни, сидит с радио. Про камень не говорит. Про деньги тоже.

Памятник поставили в июне, в субботу. Мастера приехали втроём на грузовике с краном, камень качнулся на стропах и встал в бетонную подушку. Людмила Сергеевна приехала с Денисом в его машине и вышла, но к ограде не пошла. Осталась у дверцы, в чёрном платке, хотя днём было пятнадцать градусов и мошка. Руки сложила на сумке.

Оградку собирали час: звенел ключ, пахло сырой землёй и свежим цементом. Мы с Денисом работали в паре, он подавал болты, и за всё это время мы сказали друг другу слов десять.

Когда мастера закончили, Денис отнёс инструмент в машину и вернулся. Встал рядом со мной и стал смотреть на камень.

— Мама спрашивает, ровно ли встало.

Людмила Сергеевна стояла у машины там же, где стояла утром. До ограды ей было шагов сорок. Она не двигалась.

— Скажи: ровно, — ответила я.

— Сама скажи.

Я посмотрела на неё. Она на меня. Ни одна из нас не сделала и шага.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *