Дарственную на Лену пишите! Пока вас не обобрали!
Андрей кричал это с полуметра и одновременно хлопнул бланк на кружевную дорожку, на тот самый цветок, который я вязала зимой девяносто четвёртого. Ручку он держал острием вниз, как нож, и тыкал в строку внизу, где подпись. Белая бумага на моём кружеве лежала, как плевок. Я так и подумала, и мне было потом неловко.
Мне семьдесят. Я сидела за круглым столом, не откидываясь на спинку, руки сложены, как за партой. Тридцать четыре года я проработала в новгородской школе, преподавала русский и литературу, и взгляд для двоечников у меня включается сам. Андрей этот взгляд не любит. Он не двоечник, он начальник участка в строительной фирме. Ему сорок семь, высокий, залысины зачёсывает назад, рукава синей рубашки закатал выше локтя, чтобы было видно, что он работал, пока я отдыхала.
Лена, моя дочь, стояла у окна. Ей сорок четыре, лёгкая, светло-русые волосы по плечи, бордовый кардиган. Лист бумаги, сложенный вчетверо, она прижимала к груди ладонью, как квитанцию, которую боятся потерять. Так и шла с лестницы: правая рука на перилах, левая на листе. В комнате она его не раскрыла. Я решила, что справка для школы Тёмы.
Был ноябрь, пятый час, и Великий Новгород стал серым, как мокрый шифер. Лампа под абажуром уже горела. За высоким окном внизу лежал Волхов, а на том берегу красные стены Детинца, будто только что дождь вымыл. В углу белая изразцовая печь, мы её не топим с девяностых, она для вида. На подоконнике шкатулка из карельской берёзы, в хрустальной вазе рябина, четыре ветки. Квартира у меня послевоенная, потолки три двадцать, её получил отец в пятьдесят третьем. Живу я в ней одна, с тех пор как умер муж.
Живём мы все в Великом Новгороде. Лена с Андреем на Большой Санкт-Петербургской, в его однокомнатной, она досталась ему до брака, от тётки. Двенадцать лет они там втроём, с Тёмой, которому одиннадцать. Любимое слово Андрея в той квартире «моя»: моя квартира, мой диван, мой балкон. Балкон, между прочим, остеклён на мои деньги.
В девятнадцатом году у них был ремонт. Я дала триста пятьдесят тысяч. Это были мои, школьные, я их откладывала после смерти мужа на чёрный день, а чёрный день, как оказалось, был про ванную с финской плиткой. Снимала в Сбербанке четырнадцатого марта, день запомнила, потому что в отделении не было света и девочка писала мне ордер от руки. Выписка у меня лежит. Андрей тогда сказал: «Ирина Владимировна, мы же семья. Это общее». Расписки я не взяла. Стыдно было просить у зятя расписку. Лена у меня аккуратная, записала в блокнотик.
Двенадцать лет он зовёт меня на «вы» и по имени-отчеству, хотя я прошу проще. Деньги в их доме он не прячет, он ими командует. Лена работает библиотекарем, получает двадцать четыре тысячи, и они сразу идут в кухонный ящик, откуда Андрей выдаёт по списку. Список мне Лена однажды показала, смеясь. Смеялась громко и нехорошо.
С октября он стал рассказывать мне про мошенников. Приходил в воскресенье с пирожками, сидел на этом стуле и рассказывал: в Старой Руссе у пенсионерки отобрали квартиру, в Валдае женщина осталась на улице. Каждую неделю новая история, с улицей и фамилией. Сначала я ужасалась. Потом заметила, что все они кончаются одинаково: надо оформить на близкого человека, пока не поздно.
Сегодня он привёз Лену прямо с работы, без звонка. Бланк дарственной напечатал заранее. Моя двушка стоит примерно четыре девятьсот. Подпишу сегодня, на следующей неделе Лена продаёт, они покупают трёшку, и всё в «общую собственность». Я переспросила: на кого общую?
— На нас, Ирина Владимировна. На Лену и на меня.
— Лена отдельно не будет?
— Мы одна семья!
— Я спросила, Лена отдельно?
Он не ответил, зато бланк придвинул ближе.
— Пока вас не обобрали, — повторил он, будто громкость что-то исправляла. — Вы одна, вам семьдесят, мало ли кто позвонит. Подписывайте, я при вас документы подам в понедельник.
Я не взялась за ручку. Я смотрела на его пальцы: ногти обгрызены до мяса, а сам ходит с видом человека, у которого всё под контролем. И вдруг мне стало его почти жалко. Потом прошло.
— Не напишу. Завещание на Лену давно лежит, — сказала я.
Лежит оно у нотариуса Зотовой на Московской с марта двадцать первого, имя в нём одно, Елена, и знали о нём только мы с ней. Андрей, видимо, считал, что я собираюсь жить вечно и ничего не оформлять. Лицо у него стало как у человека, который в магазине прочёл ценник и увидел лишний ноль. Рука с ручкой повисла над бланком, не двигаясь, ни туда ни сюда.
За его спиной Лена вдохнула. Коротко, как перед холодной водой. Лист у неё в руках зашуршал.
— Андрей, а свою ты весной на мать переписал.
Лена сказала это негромко. Отошла от окна, и лист у неё в руке больше не шуршал. Андрей не обернулся сразу. Рука с ручкой так и висела над бланком, потом опустилась на дорожку, и он всё ещё не понимал, на кого смотреть, на жену или на меня.
— Что? — Он коротко рассмеялся. — Лен, ты о чём?
Она развернула лист. Не бросила, не швырнула, а расправила на ладони и положила рядом с бланком, лицом ко мне. Очки лежали в кармане шали, я надела их. Выписка из реестра недвижимости, с синей печатью, на трёх строках всё главное. Однокомнатная квартира на Большой Санкт-Петербургской. Дата перехода права: семнадцатое апреля. Новый собственник Тамара Ивановна, адрес: Боровичи. Основание: договор дарения.
Я прочла дважды. Андрей, который час назад объяснял мне, как у пенсионерок отбирают квартиры, смотрел на выписку, как на чужую фотографию.
— Это формальность, — сказал он. — Это от налогов. И мама там давно прописана, ей спокойнее.
— Мама в Боровичах, в двушке, — сказала Лена. — Ей спокойнее там.
— Ты не понимаешь, как это делается!
— Я понимаю одно. — Она вдруг заговорила быстро, как говорят, когда месяц репетировали. — Ты весной подарил однушку, чтобы при разводе мне не досталось ничего. Даже за ремонт, даже за балкон.
Я сняла очки и спросила:
— Погоди, Андрей. Значит, мою в общую собственность, а твою матери?
— Это разные вещи.
— Конечно разные, — сказала я.
Я взяла бланк за уголок и задвинула обратно через всю дорожку, к нему, как задвигают тарелку, которую не хотят. Шариковая ручка у него наконец дёрнулась и пошла в сторону. Он положил её на стол. Не стукнул, а положил, будто это была ручка из школьного пенала.
— Откуда у тебя это? — спросил он у Лены.
— Из МФЦ, в октябре. У нас в библиотеке бухгалтерша сказала: подай на вычет, по ремонту, надо подтвердить, чей дом. Я заказала выписку, не спросив тебя. Вычета, кстати, не вышло. Вышла другая бумага.
— И ты месяц молчала?
— Я ждала, что скажешь сам. Каждый вечер ждала. Я у тебя спрашивала: у нас нет тайн друг от друга? Ты говорил: конечно нет. Двадцать три раза, Андрей. Я считала.
Мне стало ясно, почему Лена ходила эти недели такой тихой, с лицом, как у человека на тонком льду. Я думала, что у неё осенняя усталость. Я учитель, а не следователь, и я проглядела.
— Мама старая, — сказал Андрей. Голос у него стал почти просящим. — Ей негде жить в старости.
— Боровичи, двушка, её собственная, — сказала Лена. — Она там живёт. Она не просила.
— Она хотела, чтоб ближе к нам.
— Ты мне должен триста пятьдесят тысяч за ремонт, — сказала я. — С девятнадцатого. Они были мои, и у меня выписка из банка с датой.
— Это были общие деньги, мы же семья!
— Хорошо. Если мы семья, почему твоя однокомнатная теперь у твоей матери, а не у Лены с Тёмой?
Он набрал воздуха и не нашёл, с чего начать.
— У меня голосовое осталось, — сказала Лена. — Март девятнадцатого. Ты там говоришь: «Ирина Владимировна, спасибо огромное, с первых же денег верну». Включить?
— Не надо, — сказал он.
— Вот и не надо.
Андрей взял со спинки стула куртку. Не надел, сжал в кулаке. Сказал: «Лен, домой». Она ответила: «Я не поеду». Он постоял, глядя на неё и на печь, потом на дверь. Хлопнул ею так, что хрустальная ваза с рябиной качнулась, и с веток упали две ягоды на кружевную дорожку. Я не стала их убирать.
Лена села на мой стул, на тот, где Андрей сидел по воскресеньям с пирожками. Лист лежал перед ней. Руки у неё затряслись только теперь, и она убрала их под стол.
— Мам, прости, что при тебе. Я бы по-другому хотела.
— По-другому не получилось бы, — сказала я. — Он бы тебе не дал.
Тёму я заранее отправила вниз, к соседке Вере Львовне, к её кошке: при таком разговоре ребёнку делать нечего. Лена спустилась за ним в девятом часу, и он, ни о чём не спрашивая, повесил куртку на мой крючок и спросил, есть ли суп. Суп был. Мы ели втроём, не разговаривая, потому что говорить было нечего.
Андрей звонил в тот вечер одиннадцать раз. Лена не брала. На двенадцатый взяла я и сказала: «Андрей, завтра». Он замолчал.
На следующий день приехала Тамара Ивановна, сразу из Боровичей, с сумкой пирожков и злым лицом. Села на кухне, сняла платок. Мы с ней пили чай ровно полчаса. Она сказала, что не просила, сын сам подарил, привёз с нотариусом и сказал: на всякий случай. Сказала, что ей эта однушка не нужна, у неё своя. «Он у меня дурак, но свой, — сказала она. — Я перед вами виновата». Я сказала, что виновата не она. Мы допили чай. Больше она не появлялась.
Лена с Тёмой перебрались ко мне в ту же неделю, на зиму, с двумя чемоданами и коробкой Тёминых моделей самолётов. Тёма лёг на диван в большой комнате, рядом с печью, и сказал, что у печки уютнее. Печь не топится, но он считает, что это неважно.
Через неделю Андрей пришёл. Сел на край стула, не снимая куртки, и я положила перед ним чистый лист. Написала сама, без помарок, как в школе: «Я, Андрей, должен вернуть Ирине Владимировне триста пятьдесят тысяч рублей, полученных в марте девятнадцатого года на ремонт, пятью платежами по семьдесят тысяч, с декабря по апрель». Он прочёл. Подписал. Рука у него дрожала, но подпись вышла чёткая, как на накладной.
Каждый месяц, пятого числа, на мой счёт приходит перевод. Комментария к переводу нет. Я записываю в школьную тетрадь в клеточку, число и сумму. К марту пришло четыре перевода, остался апрельский.
Андрей живёт один в однокомнатной, которая теперь принадлежит его матери, и она, говорят, в первую же неделю попросила у него ключи от кладовой, «проверить, не завалялось ли своё». Лена сказала, что подавать на развод пока не будет. «До весны, — сказала. — Когда придёт последний платёж. Тогда решу». Я не спрашивала, что она решит. Она сама не знает.
Бланк дарственной остался у меня. Андрей ушёл, а бланк в тот день так и остался лежать на дорожке. Я убрала его в ящик комода, под шкатулку из карельской берёзы, неподписанным. Иногда Тёма достаёт, разглядывает пустую строку.
— Бабуль, а тут что должно быть?
— Ничего, — отвечаю. — Пусть пустая остаётся.

