Шестьдесят четыре тысячи за свет! Плати или гони ключи!
Ирина стояла на верхней ступеньке крыльца, в белой пуховой жилетке поверх бежевого свитера, и хвост на макушке прыгал при каждом слове. В руке у неё был сложенный вчетверо листок, распечатка из приложения. Она трясла им так близко, что бумага задевала мне ресницы.
Другой рукой она хватала красную верёвочку у меня на пальце. На верёвочке висел дачный ключ. Я сжала кулак, ключ впился в ладонь, а Ирина дёргала, и у меня белели костяшки.
Было начало апреля. Под Ивановом лежал сырой, ноздреватый снег, яблони стояли голые, на лавке у стены громоздились пустые ящики из-под рассады, у двери висела бухта удлинителя. Серый день, без солнца, в такой хорошо сидеть у печки, а не отбиваться на крыльце.
Свекровь, Валентина Николаевна, стояла в дверях за спиной у дочери. Бордовая дачная куртка, седина в низком пучке, а в руках ящик с рассадой помидоров, двадцать горшочков. Выращивала она их на подоконнике с февраля. Сейчас она не шевелилась, и мне показалось, что она перестала дышать.
Мне тридцать восемь, мужу Андрею сорок. Дача принадлежит его матери, но одиннадцать лет на ней сажаем картошку, чеснок и морковь мы, а в прошлом году поставили теплицу. Веранду перекрыли тоже мы, сорок одна тысяча, чеки у меня в папке. Рубероид, трубы, сетку на забор возили мы. Я стояла в грядках по колено в грязи, пока у Ирины была «спина».
Ирина приезжает дважды за сезон: в июне, когда всё цветёт, и в августе, на яблоки. Привозит шашлык, подруг и мангал, оставляет после себя гору пластика, уезжает. Зато свет в домике она оплачивает через приложение, и это для неё главное доказательство, что дача её. Кто платит за свет, тот и хозяин.
В прошлом августе, при гостях, Ирина велела мне убрать с веранды мои вёдра с огурцами, потому что «на фото некрасиво». Андрей на это сказал: «Это сестра, не заводись». Я убрала. Это был не первый раз, когда она говорила со мной как с садовником.
Красную верёвочку Валентина Николаевна повесила мне на шею шесть лет назад, чтобы я не потеряла ключ в огороде: «Ты, Катюша, хозяйка. Тебе нужнее, чем кому». Ирина с тех пор считает, что ключ у меня украден.
В апреле ей пришёл счёт на шестьдесят четыре тысячи триста рублей. Про январь она вспомнила сразу: мы действительно приезжали. Андрей хотел проверить, не течёт ли крыша после снегопада, а я взяла мешок дров, чтобы протопить печь и не дать сырости забрать стены. Две ночи. Больше мы там не были.
Но кое-что в тот январь меня насторожило, и я промолчала. В сенях стояли мужские резиновые сапоги сорок пятого размера, которых я раньше не видела. На кухонном столе сушилась чашка с чёрным чаем. А посреди комнаты, где всегда стоял один диван, гудел большой масляный обогреватель, тёплый, как будто его выключили час назад.
Андрей пожал плечами: «Соседские. Не лезь». Валентина Николаевна по телефону сказала, что купила обогреватель «от сырости, чтоб стены не отсырели». Я сделала вид, что поверила. Женщине, которая ни разу при мне не повысила голос, шестьдесят три, и выяснять с ней отношения мне не хотелось.
Сегодня Ирина приехала первым автобусом, раньше нас, с распечаткой и готовой речью. Андрей ушёл в сарай за лопатами, а меня оставил на крыльце, и Ирина пошла в наступление.
— Платить не хочешь? Хорошо. Ключ сюда! Одиннадцать лет вы тут пользуетесь, а свет плачу я!
— Ирина, у меня чеки за веранду…
— Какие чеки?! За свет шестьдесят четыре тысячи! Это мамина пенсия за два месяца! Домик пустой, никто в нём не живёт, откуда такие деньги?
— Не знаю. Я не смотрела счётчик.
— А вы в нём были! Больше никто! Вы по выходным ездите!
— Мы тут были два дня, в январе. С дровами.
Я сказала это медленно, глядя ей в глаза. Кулак с ключом прижала к груди, красная верёвка врезалась в палец.
Ирина откинула голову, словно я плюнула.
— С дровами! Она про дрова! Мам! — Она обернулась через плечо. — Ты слышишь, что она несёт? Скажи ей!
Валентина Николаевна молчала. Ящик в её руках чуть заметно дрожал, один зелёный росток наклонился и упал на доски крыльца. Никто его не поднял.
Валентина Николаевна медленно прошла мимо дочери, мимо меня, к лавке, и поставила ящик с рассадой рядом с пустыми коробками. Выпрямилась, придерживая поясницу. Подняла упавший росток, воткнула обратно в горшочек и сказала, не поворачивая головы:
— Ира, это твой Рома тут зимовал. Я ему ключи дала.
Ирина всё ещё стояла на ступеньке, и листок в её пальцах повис, как мокрая тряпка.
— Какой Рома? — спросила она. — Он у Витька в Кинешме. Он мне сам говорил.
— Он тебе так и говорил, — кивнула мать. — Я ему велела. Чтоб ты не искала.
— Чтоб я что?
— Ты его в ноябре выгнала, — сказала Валентина Николаевна. — С одной сумкой. У него завод закрылся, он две недели лежал на диване, ты ему сказала: или работа, или чемодан. Он пошёл. Куда? К Витьку на три дня. А потом Витёк жену из больницы привёз, и места не стало. Он приехал ко мне в Иваново, на вокзал, и просто стоял у лавки. Я его увидела из окна автобуса.
Я стояла на крыльце и всё ещё держала ключ в кулаке. Мне казалось, что я смотрю чужой сон.
— Я ему тогда дала ключ от дачи, — продолжала свекровь. — Думала, поживёт месяц, пока не найдёт. А он остался до марта. Дрова колол, снег с крыши сбрасывал. Печь у нас дымит, много не натопишь. Я привезла два обогревателя, масляных. Они, видно, и накрутили.
— Он у тебя два обогревателя на всю зиму включал? — Ирина осеклась. — В доме? На шестидесяти квадратных метрах? Мам, ты вообще понимаешь, что ты натворила?
— Понимаю, — спокойно ответила Валентина Николаевна. — Запил он в ноябре, да. Это было при тебе. А на даче ни разу не взял. Я приезжала каждые выходные, проверяла.
Ирина молчала. Потом медленно обернулась ко мне, и я увидела, что у неё трясётся подбородок.
— И вы с Андреем…
— Мы приезжали в январе, — сказала я. — Ты права. Два дня. Валентина Николаевна, видно, успела его предупредить, и он ушёл. Сапоги забыл. И чашку.
— Так вот чья это была чашка, — сказала Ирина без выражения.
Андрей вышел из сарая с двумя лопатами. Он остановился в трёх шагах от крыльца, оглядел нас по очереди и всё понял прежде, чем кто-нибудь сказал.
— Сапоги, — произнёс он. — Я ещё в январе видел.
— Ты сказал, что соседские, — напомнила я.
— Мама просила не лезть. Я думал, пускай сама решает.
Ирина достала телефон. Ткнула в экран, поднесла к уху, и по тому, как она набирала, было видно, что номер у неё в памяти лежит так же давно, как обида. Ответили на втором гудке.
— Ты где? — спросила она. — Нет, не в Кинешме. Ты в Иванове, я слышу. Рома, я на даче. Ты слышишь меня? Мать мне всё рассказала. Нет, я не кричу. Ты скажи мне одно: в январе тут у вас кто был?
Что он отвечал, я не слышала. Она отвела трубку от уха и слушала, глядя в землю. Потом сказала: «Приезжай» и опустила руку.
— Шестьдесят четыре тысячи, — выговорила она. — Он мне всю зиму врал, а теперь ещё и это.
— Я заплачу треть, — сказала Валентина Николаевна. — Двадцать одну четыреста. С пенсии. Остальное Рома. Он с марта на складе работает, получает сорок две. Отдаст.
— Сорок две тысячи девятьсот, — тихо поправила Ирина. Она, оказывается, уже успела посчитать. — Хорошо. Отдаст.
Она повернулась ко мне. Лицо у неё было не злое, а опустошённое, как у человека, который прибежал на пожар и узнал, что горело у соседей.
— Ключ…
— Ключ у Кати, — перебила её мать. — Пока я жива, у Кати. Это дача моя, и я решаю, кто тут хозяйка.
— Мам.
— Не «мам». Они одиннадцать лет тут землю роют, пока ты с мангалом приезжаешь. Веранду, между прочим, они сами перекрыли. Сорок одну тысячу, Ира.
Ирина ушла, не сказав ни слова. Села в автобус на повороте, и мы видели, как она сидит у окна, прижав лоб к стеклу.
Рома в тот же вечер позвонил мне сам. «Я бы вам сразу сказал, — ответил он, — но Валентина Николаевна просила». Первую зарплату он обещал отдать на счёт. В субботу приехал и починил разболтанную ступеньку на крыльце, на которую я жаловалась с осени, и ни слова не сказал про зиму.
Через неделю Ирина прислала мне сообщение. Одно слово, «прости». А в воскресенье привезла ящик рассады, перцы, двадцать четыре росточка в стаканчиках из-под йогурта, подписанные карандашом: «Катя, красные», «Катя, жёлтые». Поставила на веранду, поздоровалась с Андреем, обошла дом и уехала, не заходя внутрь.
Мы с Валентиной Николаевной эту тему больше не поднимали. Она только однажды сказала, когда мы вместе мыли окна:
— Ты ведь тогда в январе поняла, да?
— Поняла.
— И не сказала.
— Вы просили, — ответила я.
— Я не просила, — сказала она. — Ты сама догадалась, что не надо.
Один обогреватель Валентина Николаевна увезла к себе. Второй, тот, что гудел в комнате в январе, стоит в сарае: Андрей обмотал провод скотчем, чтобы не гулял, и поставил на верхнюю полку к вёдрам. А мой ключ висит на гвоздике у двери, на красной верёвочке. Когда мы в мае вышли на крыльцо с лопатами, он тихо качнулся и стукнул о доску.

