Infornations.com
Семейные истории

Золовка на годовщине свёкра закричала при родне, что я забрала её мать ради пенсии. Свекровь сжала на коленях старый кошелёк и подняла голову

9 min read

Золовка на годовщине свёкра закричала при родне, что я забрала её мать ради пенсии. Свекровь сжала на коленях старый кошелёк и подняла голову

Маму к себе забрала ради пенсии! Тридцать одна тысяча!

Вика перегнулась через поминальный стол так, что рукав чёрного пиджака проехал по краю блюда с блинами. Палец мелькнул у моего лица, ушёл вбок и ткнул в старый коричневый кошелёк на коленях у Нины Васильевны. Она держала его двумя руками с самого начала поминок и ни разу не положила на стул. Узкая церковная свеча возле пустого места накренила пламя.

Меня зовут Катя, мне тридцать восемь. Мы с Алексеем живём в Барнауле, в трёшке на втором этаже. Сегодня первая годовщина, как не стало его отца, Павла Ивановича. Он умер восьмого декабря, рано утром, в больнице. Восьмое выпало на среду, и мы собрались в субботу к четырём часам, пока не стемнело.

Стол накрыла я: кутья с изюмом, стопка тонких блинов с мёдом, пирожки с капустой, борщ в глубоких тарелках, компот в кувшине и «Наполеон». Портрет Павла Ивановича Нина Васильевна утром унесла к себе в комнату: «Пусть на тумбочке стоит, мне так спокойнее». На столе остались свеча и рюмка у его стула.

Нас собралось девять человек: сестра покойного из Бийска, двое соседей с жёнами, которые тридцать лет делили с Павлом Ивановичем гараж, Алексей, я, Вика и Нина Васильевна. Наш сын учится в Новосибирске, у него сессия, он прислал только голосовое.

Нине Васильевне семьдесят три. Сорок один год она проработала в школе, вела младшие классы и привыкла, что на неё смотрят, когда она говорит. Пенсия у неё тридцать одна тысяча. После похорон Вика сказала: «Мама, одной тебе нельзя. Поживёшь у меня до сорока дней». Алексею в тот же месяц нужно было ехать на вахту, контракт до марта. Он сомневался, Вика его уговорила: «Езжай, я маму не оставлю».

До сорока дней превратились в три месяца. Я ездила к ним дважды, в январе и в феврале, с борщом в банке и пирожками. Нина Васильевна сидела на диване в Викиной комнате, в шали, и на любой мой вопрос отвечала: «Хорошо, Катенька, хорошо». Отвечала и смотрела на Вику. Вика сидела рядом, подливала мне чай и спрашивала, не надоело ли мне ездить. Я возвращалась домой с чувством, что забыла в чужой квартире сумку, и не могла понять какую.

Алексей вернулся с вахты в середине марта. Из аэропорта звонил сестре, она не брала трубку. Поехал не домой, а к ней, без звонка. Домой он вернулся в десять вечера, и с ним приехала мама, с одним пакетом. Что он увидел у сестры, я узнала от него только через неделю, потому что в первый вечер он вообще не мог говорить.

Я отдала Нине Васильевне комнату нашего сына, пока он в общежитии. Купила ортопедический матрас за девять тысяч, постелила своё лучшее бельё. Старую пенсионную карту Нина Васильевна в тот же месяц заблокировала сама, в отделении на проспекте Ленина, с паспортом, а новую носит вот в этом кошельке. На аптеку, на проездной, на масло для лампадки тратит сама. Мы с Алексеем не берём с неё ни рубля.

С марта Вика звонила мне раз в неделю и говорила одно: чужую мать к себе забирать надо уметь, а я это сделала не из любви. Родне она рассказывала то же самое. Сегодня соседи отводили глаза, и я поняла, что картина у них давно сложилась.

Вика пришла к трём, в чёрном пиджаке, с красными гвоздиками для кладбища. Села справа от матери, съела три ложки борща и отложила ложку. Дождалась, пока все наполнят тарелки, положила ладони на скатерть: «Раз уж все собрались, скажу при всех».

Дальше было то, с чего я начала. Сестра покойного прижала платок к губам. Сосед перестал жевать. Алексей, сидевший напротив, положил вилку так осторожно, будто она могла разбиться. Вика не остановилась: «Нет у них своих денег! Лёша полгода на вахте, а на мамину пенсию живут! Тридцать одну тысячу в месяц в дом несут! Я три месяца с ней как с родной!»

Я в это время передавала Нине Васильевне блины, тарелку с горкой, ещё тёплую. Я поставила тарелку на скатерть, ровно, чтобы не расплескался мёд, и сказала:

— Пенсию мама сама получает и сама тратит.

— Сама?! — Вика даже выпрямилась. — Да она без меня чайник не поставит! Мама, скажи им! Скажи, что я тебя ни в чём не обижала!

Все повернулись к Нине Васильевне. Она сидела между нами, в чёрной вязаной кофте, с чёрным платком, сползшим на плечи. За год я ни разу не слышала, чтобы она повысила голос. Она поправила платок. Потом очки. Потом посмотрела на Вику, не на меня и не на гостей, а на неё, как смотрят на школьницу, у которой при всём классе вырвалось слово, за которое придётся отвечать. Кошелёк она сжала так, что побелели пальцы, и подняла голову.

— Сама я ушла, Вика. У тебя ж на балконе спала.

Нина Васильевна сказала это тихо, голосом, каким делала замечания в классе: без нажима, но слышно на последней парте. Свеча качнулась, хотя никто не дышал.

Вика отступила от стола на полшага. Палец, которым она только что тыкала в меня, опустился сам, как будто его отпустили.

— Мам, ты что? — Вика коротко засмеялась. — Какой балкон?

— Застеклённый. Три метра на полтора. Раскладушку ты ставила вечером, а утром складывала и убирала за шкаф, чтобы Катя в гости пришла и не увидела.

Сестра покойного ахнула и перекрестилась, не сразу попав рукой в нужное плечо. Сосед, до этого жевавший, положил ложку и больше её не брал.

— В комнате сын жил, — быстро заговорила Вика. — У него смены, ему спать надо, ты же знаешь! Я тебе обогреватель поставила!

— Поставила, — согласилась Нина Васильевна. — Он выбивал пробки. Ты его на ночь убирала в кладовку, а утром несла обратно, когда Катя в дверях звонила. Спала я в пальто и в шапке, под двумя одеялами. Одно ватное, из твоей кладовки. В январе на улице было тридцать два, Вика. Я слушала, как на стёклах трещит.

Я сидела и смотрела на кошелёк в её руках. Мне казалось, что я тоже слышу этот треск.

— Нина Васильевна, — тихо сказала жена одного из соседей, — мы же звонили. Вы всегда говорили: хорошо, хорошо.

— Вы звонили на домашний. Вика стояла рядом и держала трубку у моего уха, — ответила она. — Что мне было говорить, Людочка? При ней-то.

Вика села. Не опустилась, а рухнула на стул, как будто у неё подрезали ноги, и тут же вскочила снова.

— Я за ней ухаживала! Я мыла её, готовила! А ты теперь меня перед людьми позоришь!

— Ты позоришься сама, — сказал Алексей.

Он не повысил голоса. Это у них семейное: когда сын Нины Васильевны говорит по-настоящему, он становится тише.

— Я приехал в семь вечера, — сказал он, глядя не на сестру, а на пирожки. — Ты открыла мне в халате с полотенцем на голове и сказала: мама спит, не буди. Я прошёл мимо тебя. Дверь на балкон была прикрыта шторой. Мама сидела на раскладушке в пальто и в шапке, на коленях вязание. Подняла голову и спросила: «Лёшенька, ты приехал? А у меня тут тепло». На улице было минус девять.

Никто за столом не шевелился. Сестра покойного закрыла рот ладонью.

— Дальше пенсия, — сказала Нина Васильевна. — Карту ты забрала у меня в первый же день. «На продукты, мама, чтобы ты по морозу не ходила». Раз в месяц давала тысячу «на мелочи», один раз забыла. Я за три месяца ни разу не дошла до магазина: ты говорила, гололёд, упадёшь, и ключ забирала с собой.

— Я боялась, что ты упадёшь!

— Девяносто три тысячи за три месяца, Вика. Лёша потом выписку взял. Я не жалею, пусть. Но ты кричишь, что Катя меня ради денег забрала. Катя на мои деньги ни разу не взглянула. А ты хоть раз купила мне пачку чая на свои?

Я не помню, чтобы мне когда-нибудь было так стыдно за чужого человека. Вика стояла, держась рукой за спинку стула, и по лицу у неё шли красные пятна. Она посмотрела на меня, потом на Алексея, потом на гостей, но все смотрели в стол.

— Это Катя тебя научила, — выдавила она.

— Никто меня не учил. Лёша пришёл, я встала и пошла, — ответила Нина Васильевна.

Вика одёрнула пиджак, не взглянув ни на кого, и пошла в прихожую. Красные гвоздики, перевязанные чёрной лентой, остались лежать на тумбе. Дверь она закрыла аккуратно, без хлопка, и стало слышно, как её каблуки идут вниз по лестнице, потом ниже, потом внизу хлопнула уже подъездная дверь.

В комнате ещё минуту никто не говорил. Потом Нина Васильевна положила кошелёк на скатерть, рядом с блюдцем, и расправила руки на коленях. Пальцы у неё были красные и скрюченные, как у человека, который долго держал на морозе что-то тяжёлое.

— Катенька, — сказала она, — налей-ка компоту. Люди с мороза.

Я налила. Руки у меня наконец задрожали, и кувшин стукнул о край стакана.

Сосед из гаража встал, взял стопку с чёрным хлебом, поднял её и сказал: «Помянем Пашу». Выпили стоя, не чокаясь. Он добавил, глядя на Нину Васильевну: «Паша бы за такое из дома выставил. Он Вику насквозь знал». Спорить с ним никто не стал.

Алексей отнёс гвоздики к нам на кухню и поставил в вазу. Сказал мне, что на кладбище поедет завтра один, и что цветы всё равно куплены, не пропадать же.

Ночью, когда гости разошлись, а посуда была вымыта, мы сидели на кухне с чаем. Алексей сказал, что в марте почти не помнит себя. Он тогда не закричал на сестру и не хлопнул дверью. Он взял с раскладушки подушку и просто сказал: «Мам, собирайся». Вика бежала за ним по коридору с вопросом: «Куда?! Я же для неё…» Договорить она не успела.

— Я до сих пор думаю, что надо было не молчать с января, — сказал он. — Что телефон у меня был, а я верил «хорошо».

— Она сама говорила «хорошо», — ответила я.

— Вот именно, — сказал он и допил чай.

Вика после поминок не звонила. Ни нам, ни матери. Нина Васильевна один раз вечером сказала, глядя в окно, где мороз опять расписывал стекло: «Она думает, я обиделась. А я устала». Больше о Вике мы в доме не говорили до самой весны.

Позвонила Вика только в конце марта, когда прошёл ровно год с того вечера, как Алексей увёз маму. Нина Васильевна взяла трубку сама, послушала и ответила: «Ела. Спасибо. Сплю хорошо». Минуты через две она сказала «до свидания», положила телефон на тумбочку экраном вниз и вышла на кухню. Я не спросила, что было сказано, она не рассказала. Потом я заметила, что она в тот вечер долго сидела с вязанием и ни разу не спустила петлю.

Пенсию Нина Васильевна получает на новую карту, пятого числа. Она сама ходит в банкомат, сама считает купюры и сама раскладывает по отделениям: на проездной, на лекарства, на свечи. Тумбочка у неё рядом с кроватью, с портретом Павла Ивановича, с очками и молитвословом, и коричневый кошелёк лежит там же, на верхней полке, никуда не прячется.

На прошлой неделе она достала из него сто рублей и протянула мне: «Купи хлеба, Катя». Я хотела сказать, что у нас хлеб есть. Взяла сто рублей и пошла в магазин.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *