Мамину машинку отдавай! Сто двадцать тысяч стоит, а ты присвоила!
Галина ткнула пальцем в мой «Зингер» так, что я невольно убрала руки из-под иглы. Другой рукой она вцепилась в край столика и нависла надо мной: пальто нараспашку, чёрный платок сползает на шею. Палец бил в чугунную станину с облезшими золотыми цветами, будто Галина хотела проткнуть её насквозь. Под лапкой лежала недошитая белая снежинка.
Мы были в нашей гостиной. Двухкомнатная квартира на третьем этаже старой пятиэтажки в Вязьме, декабрьский вечер, шесть часов, а на окне уже толстая наледь. Торшер с бахромой горит жёлтым, на полу обрезки серебряной мишуры. Машинка стоит у окна на деревянном столе: ножная, чёрная, тысяча девятьсот одиннадцатого года, с большим колесом и литой педалью. Я сидела перед ней на табурете, положив ладони на мягкую белую ткань.
Меня зовут Людмила Сергеевна, мне шестьдесят один. Серые волосы в пучок, очки на цепочке, зелёная вязаная кофта, на шее сантиметр: так я хожу по дому, потому что тридцать лет работала в ателье, а потом шила на дому. Дошивала внучке Ане костюм снежинки: через восемь дней у неё в садике утренник, ей шесть, и она уже неделю спрашивает, не забыла ли бабушка про блёстки.
Игорь, мой муж, стоял у дивана. Шестьдесят три, высокий, лысый, с седой каймой, в коричневом кардигане поверх рубашки. В руках у него была картонная коробка с вещами его матери. Нина Васильевна умерла в сентябре, ей было девяносто. После сороковин Игорь вывозил от неё всё по частям: полотенца, фотографии, шкатулку с пуговицами. Эту коробку он принёс сегодня и ещё не успел поставить, когда в дверь позвонила Галя.
Галя ему старшая сестра, ей шестьдесят шесть. Тёмно-красное каре, яркая помада. В нашей семье она всегда решала: кому достанется мамин сервиз, кто в какое воскресенье едет в гости, на какой свадьбе кто сидит. Последние четыре года за Ниной Васильевной ходила я: уколы, ванна, суп в термосе на три дня. Галя звонила по воскресеньям и спрашивала, почему у мамы такая пыль на шкафу.
Машинку мне отдала бабушка Зоя в восемьдесят седьмом, когда я выходила за Игоря. Привезли её на «Москвиче» вместе с двумя узлами и подушками. На свадьбе Галя посмотрела на чугунную станину и сказала: «Невесту с железкой в дом принимаем». Все посмеялись, и я тоже. С тех пор я сорок лет шила на этой железке всей семье. Игорю брюки. Гале выпускное платье её Светке. Её Витьке костюм на свадьбу, Нине Васильевне занавески на кухню.
У Нины Васильевны тоже была такая машинка. Тоже из приданого. Стояла у неё в комнате у окна, и мы в первый год смеялись, что у нас «две Зингерши на одну семью, хоть ателье открывай». В девяносто восьмом она исчезла. Я спросила Игоря, где мамина машинка. Он отвёл глаза и сказал: отдали в ремонт. Я больше не спрашивала. Мама тоже. На пустом столе у окна появилась вязаная салфетка и горшок с геранью. Двадцать восемь лет я вытирала там пыль и не лезла.
Теперь Галя разбирала мамины бумаги и вчера вечером позвонила. Сказала: приеду, разговор про мамину машинку. Она с порога не поздоровалась. Достала из сумки распечатку: такие ножные машинки, одиннадцатый год, чугун, золотые цветы, коллекционеры берут по сто двадцать тысяч. И прошла прямо в комнату, как к себе.
— Мамина машинка стояла у неё у окна, — сказала Галя. — А теперь она у тебя. Что, думаешь, никто не заметит? Сорок дней прошло, пора делить.
— Не мамину. Мою, бабушкину. Я с ней в восемьдесят седьмом пришла, — сказала я, не убирая рук с ткани.
— Бабушкина давно сгнила в деревне! — крикнула она. — Твоей у тебя никогда не было, ты на маминой шила! Это мамино приданое, а ты его присвоила и тридцать лет на нём деньги зарабатывала!
Я хотела ответить про бабушку Зою и про «Москвич», но Галя меня перебила. Игорь за её спиной молчал. Он молчал так, как молчит человек, который держит в руках коробку и боится её уронить.
— Игорь, ты что, нем? — Галя обернулась к нему. — Скажи ей! Ты же брат, ты знаешь, чья это была машинка!
— Знаю, — сказал Игорь.
Одно слово. Дальше он ничего не добавил. Я посмотрела на него и заметила, что у него дрожат руки, а с коробки на пол упала пуговица, жёлтая, из маминой шкатулки. Он наклонился за ней и снова выпрямился.
Потом он повернулся к дивану и поставил коробку. Не бросил, не уронил, а опустил медленно, обеими руками, как ставят то, что тяжелее, чем кажется. Крышка сдвинулась. Из-под неё выглянул угол вязаной салфетки, той самой, с мамина стола у окна.
Галя перестала кричать. Она смотрела на этот угол, и я никогда в жизни не видела, чтобы у человека так быстро уходил цвет с лица.
Игорь не убрал руки с коробки. Смотрел он на сестру, а не на меня.
— Галь, хватит. Мамину ты сама скупщику отвезла. Я возил.
— Что ты несёшь. — Голос у Гали сел, будто на неё наступили в темноте. — Игорь, при ней? Ты при ней это говоришь?
— При ней. Двадцать восемь лет молчал, при ней можно.
Снежинка лежала у меня на коленях, и я вдруг заметила, что сжала тюль так, что побелели пальцы.
— Март девяносто восьмого, — сказал Игорь. — У Бориса на заводе полгода не платили, Витька в седьмой класс ходил в рваных ботинках. Ты пришла ко мне и сказала: отвези. Я спросил: куда. Ты сказала: к одному человеку в Смоленск. Мама тогда уехала к тёте Тоне в деревню на неделю. Мы с тобой вдвоём вынесли машинку с третьего этажа, ты шла сзади и придерживала дверь. Положили в багажник отцовской «Волги». Мужчина на рынке в кожаной кепке дал триста рублей. Ты на них купила Витьке ботинки и продукты на месяц.
— Ты мне поклялся, — сказала Галя шёпотом.
— Поклялся. И держал. А мама вернулась через неделю, зашла в комнату и увидела пустой стол. Ни слова, Галь. Ни тебе, ни мне. Постояла, взяла салфетку с комода, поставила герань. И потом двадцать восемь лет каждый день смотрела на этот стол.
Я сидела и думала про салфетку. Про вторник, когда я в первый раз пришла к Нине Васильевне после девяносто восьмого и протёрла тот столик влажной тряпкой, а она сказала тихо: «Не трогай, Людочка, пусть так стоит». Я решила, что у неё горе по машинке: поломалась, не починили, такое бывает. Она берегла пустое место.
— Мама просила, — сказал Игорь. — Она позвала меня на кухню на девятый день после этого. Сказала: Людке не говори, а то она Гале в глаза смотреть не сможет. Вам с Галей ещё жить рядом. Пусть будет мир.
— Ты мог сказать мне, — сказала я. — Не маме. Мне.
— Тебе сказать, Люд, значило тебе на неё потом глядеть. Я боялся не тебя.
Он вынул из коробки тетрадь в клетку в коричневой обложке, ту, в которой Нина Васильевна всю жизнь вела расходы: хлеб, свет, лекарства. Я знала эту тетрадь. На последней странице он нашёл запись карандашом, неровную, старческую, ещё до сентября.
— «Четырнадцатое марта девяносто восьмого. Галя взяла машинку. Триста рублей. Не ругать. Нужда». — Он прочёл это ровно, без выражения. — Это мама для себя написала. Я нашёл в сороковины. Потому и коробку принёс сюда.
Галя села на край дивана рядом с коробкой. Просто села, как будто у неё подкосились ноги. Взяла тетрадь двумя руками, поднесла к глазам. Очков у неё не было, и она держала страницу далеко, щурясь. Ногти у неё были накрашены красным, как всегда.
— Она знала, — сказала Галя.
— Знала. Каждый день смотрела на пустой стол и не сказала ни слова.
— Я думала… — Она остановилась. — Я думала, она не заметила.
Никто не ответил. В комнате тикали часы на стене, и лампа под бахромой тихо потрескивала.
— Галя, — сказала я. — Я не держу на тебя за ту машинку. Тогда у вас не было ни копейки, и я бы сама дала. Но сегодня ты пришла продавать мою.
— Я не…
— Продавать. Распечатка лежит у тебя в сумке, Галь. Сто двадцать тысяч. — Я кивнула на бумагу, лежавшую на столике. — Под столешницей, на внутренней стороне станины, бабушка Зоя гвоздём выцарапала «З. К.». Зоя Корнеевна. Хочешь, подойди, посмотри. Я не прячу.
Галя не подошла. Она не подняла глаз. Просидела ещё минуту, потом встала, держа тетрадь в руке.
— Можно я возьму? — спросила она Игоря. — Это ведь мама… писала.
— Бери, — сказал он. — Она для тебя и писала.
Она взяла платок, смяла в кулаке и пошла в прихожую. Пальто осталось распахнутым, в одном рукаве у неё застряла перчатка, и она не стала её доставать. Дверь за ней закрылась тихо. В подъезде не хлопнула.
Игорь сел на диван, где только что сидела сестра, и положил на колени салфетку. Я смотрела, как он гладит её ладонью. Мы оба молчали. Потом я придвинулась к машинке, поставила ногу на педаль, и колесо пошло с тем знакомым сухим стуком, который я знаю лучше, чем собственный пульс. Иголка прошла по белому краю. Костюм я дошила до одиннадцати.
Через восемь дней Аня крутилась на утреннике в этой снежинке, и серебряная мишура на юбке подрагивала при каждом повороте. Воспитательница потом сказала, что у других детей костюмы из магазина, а у Ани «настоящий». Я ответила, что у нас всё настоящее.
Галя до апреля не звонила. А в апреле я открыла дверь на звонок и увидела её на коврике: пальто застёгнуто на все пуговицы, в руке пластиковый пакет. В пакете лежали выкройки, газетные, пожелтевшие, с карандашными пометками рукой Нины Васильевны: «рукав на Галю», «воротник на Игоря», «Людочке к свадьбе».
— Научи Аню шить, — сказала Галя. — Мама всё собиралась, да не успела. — Про машинку она не сказала ни слова. Я тоже.
— Приходи в субботу, — ответила я.
Теперь по субботам Аня сидит на табурете у окна и качает ногой педаль, а я держу её за плечи. Галя приходит к четырём с пирогом и ставит чашку на подоконник, рядом с машинкой. Не на неё, рядом. А когда кто-то на лестнице спрашивает, не продаётся ли у нас такая, Игорь отвечает за меня, и каждый раз одно и то же: не продаётся.

