Каждый месяц твоя командировка! Куда?!
Оля стояла посреди кухни в пальто — только что вернулась с работы — и показывала пальцем на сумку у моих ног. Большую клетчатую сумку, из тех, с какими раньше ездили на рынок. Из неё торчали банки тушёнки, пачка чая, свёрток с тёплыми носками, блок сигарет.
Я стоял у стола в куртке, с этой сумкой в руке. Собирался выходить. Электричка в шесть утра, но я всегда выезжаю с вечера, ночую на вокзале. Мне сорок один. Я работаю прорабом на стройке. Последние три года я каждый месяц уезжаю на два дня «в командировку на объект».
— Я позвонила тебе на работу! — Оля говорила тихо, но голос дрожал. — Спросила твоего начальника, куда тебя опять отправили. А он сказал: «Какая командировка? Андрей отгулы берёт. За свой счёт». Три года, Андрей! Каждый месяц! Куда ты ездишь? К кому? С тушёнкой и носками?!
Кремовая плитка за её спиной. Детский рисунок на холодильнике — Маша нарисовала нас троих у моря. Маше пять. Она спит в комнате.
Оля плакала. Я видел, как блестят у неё глаза. Она, наверное, давно что-то подозревала. Отгулы, деньги, которые куда-то уходят, моё молчание. Думала, что у меня другая женщина. Другая семья. Я понимал. Я бы тоже так подумал.
Три года назад, в январе, я ехал с работы на своей машине. Был гололёд, темно, метель. Мы с ребятами отметили сдачу объекта — я выпил одну рюмку, одну, за час до выезда. Думал, ерунда. На перекрёстке у рынка с тротуара выскочил человек. Я затормозил, но машину понесло.
Мужчина выжил. Сломанная нога, сотрясение. Но выжил. Я стоял над ним на коленях на снегу и вызывал скорую дрожащими руками.
Костя, мой младший брат, сидел рядом со мной в машине. Я подвозил его домой. Когда приехала полиция, Костя вдруг сказал: «За рулём был я». Я начал возражать, а он посмотрел на меня и сказал тихо: «Андрюха, молчи. У тебя Олька беременная. А у тебя условный ещё не погашен. Тебе дадут реально. А мне — максимум условно. У меня чистая биография».
Условный срок у меня был за драку, за пять лет до того. Глупая история, по молодости. Если бы меня осудили второй раз — точно реальный срок. А Оля была на восьмом месяце.
Я промолчал. Я до сих пор не могу себе этого простить.
Костя не получил условно. Алкотестер показал, что в машине был запах алкоголя, а Костя сам сказал, что выпил «для храбрости». Ему дали три года колонии-поселения. Судья сказала, что делает это «в назидание».
Маша родилась через три недели после приговора. Костя её ни разу не видел. Только на фотографиях, которые я ему вожу.
Оле я ничего не сказал. Она знала, что Костя сидит, — но думала, что он сам виноват. Что брат у меня непутёвый. Я сказал ей, что он «попал в аварию по пьяни». И всё. Больше мы о нём не говорили. Оля не любила, когда я о нём вспоминал. А я и не вспоминал при ней. Только ездил. Каждый месяц. Возил тушёнку, чай, носки, деньги на его счёт в колонии. Сидел с ним в комнате свиданий два часа и смотрел, как он ест домашние пирожки, которые пекла наша сестра Марина.
Деньги тоже уходили. На адвоката, на передачи, на его счёт в колонии, на лекарства, когда он заболел воспалением лёгких во вторую зиму. Я брал подработки по выходным, говорил Оле, что это премии задерживают. Мы так и не съездили на море, о котором она мечтала. Маша рисует это море на каждом рисунке. А я каждый раз отводил глаза.
Марина знала всё. Она одна. Она и сегодня пришла — принесла пирожки для Кости. Стояла в дверях кухни, в шарфе, с пакетом в руках. Не успела уйти до Олиного прихода.
— Ты будешь отвечать?! — Оля подошла ко мне вплотную. — У тебя кто-то есть? Ребёнок на стороне? Скажи мне правду, Андрей! Хоть раз в жизни!
Я посмотрел на неё. На мою жену. На её мокрые глаза. Я так устал врать. Три года. Каждый месяц.
Я поставил сумку на пол. И сказал:
— В колонию.
Оля отступила на шаг.
— В какую… в какую колонию? Ты что… Ты что, кого-то… Андрей, к кому?!
Я хотел ответить. Хотел рассказать всё сам. Но у меня перехватило горло, и я не смог выговорить ни слова.
Марина поставила пакет с пирожками на стол. Сняла шарф. Подошла к Оле и взяла её за руку. Посмотрела на меня, потом на неё — серьёзно, без жалости, как смотрят, когда решают за кого-то сказать правду.
— К брату, Оль. Он сидит вместо него.
Оля медленно повернулась к Марине.
— Вместо… кого?
— Вместо Андрея, — сказала Марина. — Это Андрей тогда был за рулём. А Костя сказал, что он. Потому что ты была беременна Машей. Потому что у Андрея был условный. Костя за вас сидит, Оля. Три года. За тебя и за Машу.
Оля посмотрела на меня. Долго. Я не отвёл глаз. Впервые за три года.
— Это правда? — прошептала она.
Я кивнул.
Она села на табуретку. Положила руки на колени. Смотрела на клетчатую сумку, на тушёнку, на носки. Молчала минуту, две. Потом сказала:
— Он ведь Машу ни разу не видел.
— Только на фото, — сказал я. — Я ему вожу. Он их на стенку над кроватью клеит.
Оля закрыла лицо руками и заплакала.
Я думал, она уйдёт. Думал, соберёт Машу и уедет к маме. Я был готов. Я бы её понял.
А Оля вытерла слёзы, встала, подошла к холодильнику. Достала банку своего фирменного лечо, которое она закрывает каждую осень. Положила в сумку. Потом сняла с холодильника Машин рисунок — мы втроём у моря. Сложила аккуратно и тоже положила в сумку.
— Передай ему, — сказала она. — И скажи, что в следующий раз мы приедем вместе. С Машей.
Мы поехали через месяц. Втроём. Костя увидел Машу в комнате свиданий и не смог сказать ни слова. Просто сидел и смотрел на неё, а она забралась к нему на колени и спросила: «Ты мой дядя Костя? Папа говорил, ты самый храбрый».
Костя вышел по УДО через четыре месяца. Мы встречали его у ворот. Он жил у нас полгода, пока не нашёл работу. Маша от него не отходила.
Я хотел пойти в полицию и всё рассказать. Костя отговорил. Сказал: «Андрюха, я своё отсидел. Зачем теперь ещё и тебе? Живи. И больше никогда не садись за руль выпившим». Я не сажусь. Даже после одного бокала.
Оля простила меня не сразу. Мы долго говорили по ночам. Но простила. Сказала: «Ты не мне врал. Ты себе врал, что так правильно».
Клетчатая сумка до сих пор лежит у нас на антресолях. Я её не выбрасываю. Пусть напоминает, чем мой брат за меня заплатил.

