Двушку на меня перепиши, пока замуж не выскочила!
Таня крикнула это, стукнув скалкой по столу так, что с доски подскочили и упали на пол три сырых пельменя. Мука поднялась белым облаком и осела ей на фартук. Скалка была та самая, дубовая, которую мой Алексей выстрогал в восемьдесят третьем, когда нам дали эту квартиру.
Было тридцатое декабря, вечер, Торжок. Кухня у меня шесть с половиной метров. Стол белый от муки, под полотенцем огромный шар теста, миска с фаршем, на досках рядами лежат уже слепленные пельмени. На плите шумела кастрюля, первую порцию мы всегда варим сразу, пока лепим остальное. По оконной раме тянулась мишура, три метра, я вешаю её каждый год на один и тот же гвоздик.
Меня зовут Нина Васильевна, мне восемьдесят. Помадой я подвела губы ради вечера, волосы убрала в пучок, надела синюю вязаную кофту. Таня, моя дочь, в свои пятьдесят четыре стояла над столом в цветастом фартуке поверх бордовой велюровой кофты, с волосами, выкрашенными в тёмно-красный. Олег, её муж, лысый, с седой бахромой на затылке и седыми усами, сидел с краю, закатав рукава клетчатой рубашки, и лепил. Щепоть, защип, на доску. Всё как каждый год. Только минут за двадцать до этого я вытерла руки и сказала:
— Дети, четырнадцатого января я выхожу замуж. За Мишу.
Рядом с моей рукой лежала красная бархатная коробочка. Колечко Миша подарил в воскресенье, на пороге, сняв шапку. Я хотела показать его после первой порции, при чае.
Мише восемьдесят два, он вдовец, всю жизнь мастером проработал на вагоностроительном. Четыре года с лишним он приходит ко мне то с продуктами, то на дачу меня возит, то в поликлинику. Мы решили не съезжаться: у меня своя квартира, у него своя, будем ходить друг к другу, как ходили. У него трёшка, шестьдесят восемь метров, на нём одном. Выписку я видела своими глазами.
Мишу Таня знала давно. Здоровалась с ним, когда он заходил, кивала, спрашивала про давление. Но между «здравствуйте, Михаил» и «мама выходит за него замуж» оказалась пропасть, и она шагнула в неё сразу обеими ногами.
Весной двадцать второго года я поскользнулась на этом самом линолеуме и неделю пролежала в больнице с ушибом бедра. После выписки Таня стала заезжать каждый день. Забрала мою пенсионную карту: «Мам, чтоб мошенники не выманили». Выдавала по три тысячи в неделю на хлеб и молоко, остальное лежало у неё. Ключи от квартиры теперь были и у неё, и у Олега. Я не спорила. Алексей сорок лет не повышал на меня голоса, и я отвыкла возражать тому, кто кричит.
Про дарственную она заговорила в марте. Принесла бумагу от нотариуса: «Для порядка, мама, чтоб потом не бегать». Я сказала: «Рано мне». Она посмотрела на меня, как на ребёнка, который не хочет к врачу, и замолчала. Но бумага, оказывается, так и лежала у неё в сумке до этого вечера.
Теперь она кричала про три миллиона. Двушка в Торжке по нынешним ценам стоит три, не меньше, она всё посчитала. «Он старик, ему от тебя квартира нужна! Поставит штамп, и твоё станет его, а потом его родни! Ты в своём уме? Тебе восемьдесят!» Я слушала и думала о том, как в воскресенье Миша стоял на моём пороге в мокрых ботинках и говорил: «Нина, мне ничего не надо. Мне надо, чтобы ты была рядом».
Я накрыла коробочку ладонью, чтобы она не схватила, и ответила тихо:
— Не перепишу. У Миши своя трёшка, побольше моей.
— Какая трёшка? — Таня опять ударила скалкой по столу. — Он тебе сказал, а ты и уши развесила?
— Я выписку видела, Таня. Шестьдесят восемь метров.
— Выписку она видела! Да любую бумагу в наше время нарисуют! Ты вообще понимаешь, что с тобой сделают, когда тебе девяносто? Он сдаст тебя в дом престарелых, а квартиру…
Тут она повернулась к мужу. Олег всё это время не сказал ни слова. Сорок минут, с того мгновения, как я произнесла «замуж», он только лепил: щепоть, защип, на доску. Ни разу не поднял глаз. Я думала, он просто боится крика, как я.
— А ты что молчишь? — Таня ткнула скалкой в его сторону. — Скажи ей что-нибудь!
Олег положил на доску ещё один пельмень, отряхнул пальцы. Говорил он сухо, и смотрел всё так же вниз, на мучной стол. Первым словом было Танино имя, в той короткой форме, которой он пользовался, только когда они оставались вдвоём.
— Тань, ты ж сама их свела. Чтоб к нам не просилась.
Скалка в Таниной руке остановилась над столом, как останавливается маятник, когда его придержали пальцем. На плите зашипело: вода в кастрюле поднялась и побежала через край на конфорку. Никто не встал её снять.
— Повтори, — сказала Таня.
— Ты слышала. — Олег по-прежнему не поднимал глаз. Он взял с доски следующий кружок теста и положил в него ложку фарша. — Весной двадцать второго. Помнишь, ты сидела у нас на кухне когда маму выписали? Часа в одиннадцать вечера. Ты сказала: «Олег, она через месяц попросится к нам. Я с ней в одной квартире неделю не выдержу».
— Я не так говорила.
— Ты говорила именно так. Потом сказала: «Надо ей кого-то найти. Приличного, одинокого, чтоб приходил и приглядывал». Ты позвонила своей сослуживице. У неё отец вдовец, семьдесят восемь лет, всю жизнь на вагонозаводе.
Таня открыла рот, закрыла. Фартук у неё на груди ходил вверх-вниз.
— Ты привела его к матери сама. В воскресенье, с «Прагой» в коробке. Я вас вёз. Ты в машине ещё сказала: «Хоть бы он ей понравился». Помнишь? И он понравился. И она ему.
Я смотрела на Танины руки. Они были в муке по запястья. Скалка в них дрожала мелко, чуть заметно, как дрожит чайная ложка в стакане, когда по улице проезжает грузовик.
— Я хотела, чтоб он приглядывал! — выкрикнула Таня. — Приглядывал! Не жениться!
Тогда я сказала:
— Таня.
Она повернулась ко мне.
— Я догадывалась. Ещё тогда. Вы с Олегом уходили в то воскресенье, дверь у меня тонкая, а на площадке всё слышно. Ты сказала ему: «Хоть на год спокойно». Я стояла в коридоре с твоей коробкой от торта и слышала.
— Мам…
— Я не сердилась. Я думала: пусть. Пусть приходит человек, раз ты не можешь. А он оказался хороший. — Я помолчала. — Вот и вся история.
— И ты четыре года молчала?
— Ты ходила ко мне каждый день. Я не хотела, чтоб ты перестала ходить.
Это была правда, и сказала я её, наверное, слишком просто. Таня села. Не на стул: на край табурета у холодильника, как садятся в поликлинике, когда вызвали не на ту дверь. Она всё ещё держала скалку, будто та была доказательством, которое никто не принял.
— Миша попросил меня быть свидетелем, — сказал Олег. — Две недели назад. Мы в гараже сидели у меня, он сказал: «Олег, ты человек спокойный. Будь у нас свидетелем». Я сказал: «Буду».
— Ты знал. — Таня говорила уже шёпотом. — Две недели знал.
— Знал. И ты бы тоже знала, если бы за четыре года хоть раз спросила у матери про Мишу, а не про карточку.
Вот этого она вынести не смогла. Она вскочила, швырнула скалку на стол, и та прокатилась до края, сбила доску, и сырые пельмени посыпались на пол, как горох. Я насчитала потом тридцать восемь. Они лежали на линолеуме, белые, с ещё не просохшей мукой.
— Всё я для вас! — сказала Таня. — Всё!
— Ты мне карту, ключи, докторов, — ответила я. — Спасибо. Карту мою принеси завтра. И ключи.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то на чужом языке. Потом сорвала с вешалки в коридоре пальто и ушла, не застегнув. Дверь хлопнула. Мишура на окне качнулась и замерла. Из кастрюли всё ещё шла пена, но уже тише.
Мы с Олегом остались вдвоём. Он встал и снял кастрюлю с огня. Потом присел и стал подбирать пельмени с пола, по одному, складывая их в миску.
— Не надо, Олег. Выброси.
— Нина Васильевна, это ж мясо.
Он собрал все тридцать восемь. Вымыл руки и вернулся к столу. Мы доделали остальные. Он лепил до одиннадцати, молча, а я резала кружки стаканом. Первую порцию мы сварили вдвоём и съели вдвоём, с уксусом и горчицей. Олег сказал, не глядя на меня:
— Я это давно хотел. Полтора года хотел. Всё ждал повода.
— Повод был нехороший, — сказала я.
— Да.
Новый год я встречала у Миши. Он поставил оливье в стеклянной миске и шампанское, которое сам не пьёт. Я рассказала ему всё, от скалки до тридцати восьми пельменей. Он выслушал, не перебивая, и сказал: «Нина, давай я ей позвоню». Я ответила: «Не надо. Сама придёт».
Первого января утром Олег принёс мою карту. И ключи, оба комплекта, связанные ниточкой. Положил на тумбочку в коридоре.
— Это от неё, — сказал он. — Сама не пришла.
Четырнадцатого января мы расписались в торжокском загсе. Я надела тёмно-синее платье и ту же розовую помаду. Миша был в сером костюме и в ботинках, начищенных до зеркала. Олег стоял свидетелем в костюме, в котором провожал Алексея. Костюм был ему тесен в плечах. Таня не пришла.
Дарственную я ей так и не написала. Квартира как была, так и осталась на мне. Когда придёт время, я сама решу, кому что.
Таня не звонила до Прощёного воскресенья. А в то воскресенье мы с Мишей были у него, в трёшке, я варила чай. Позвонили в дверь. На пороге стояла она, в зелёном пуховике, с тарелкой под фольгой.
— Я на минутку, — сказала Таня. — Блины напекла.
Она поставила тарелку на стол и огляделась. Прихожая у Миши большая, с вешалкой и зеркалом, и она, видно, до этого не бывала дальше порога.
— А правда шестьдесят восемь? — спросила она.
— Шестьдесят восемь и две десятых, — ответил Миша.
Таня фыркнула. Впервые за этот год. Села с краю, взяла блин с собственной тарелки, завернула в него ложку сметаны и стала есть. Михаилу она сказала: «Берите, Михаил». Он взял.
Просидела она до темноты. Уходя, поправила шарф и сказала в дверях, не мне, а косяку:
— Скалку я у тебя оставила.
— Знаю, — сказала я. — Стоит в углу.
Она стоит там и сейчас, дубовая, с мукой в трещинках. Таня приходит по средам. Заходит на кухню, берёт её с угла и вешает на крючок над плитой, куда Алексей когда-то вбил гвоздь. Раньше я бы сказала: оставь. Теперь молчу.

