Сто двадцать тысяч за курсы пропали! Ваш сын ей запретил!
Арбуз я резала для Ксюши с самого утра. Она любит холодный, с сахарной корочкой. Тарелка стояла посреди стола на веранде, и прямо к ней Ирина Владимировна припечатала сложенный вчетверо лист. Сок с верхней дольки потёк по клеёнке на нарисованные маки.
Сватья, ей пятьдесят шесть, стояла по ту сторону стола, прямая, как телеграфный столб: чёрное крашёное каре, чёрная блузка в крупный белый горох, золотые серьги величиной с мою ладонь. Палец она держала у меня перед грудью, как указку. Лист оказался договором с учебным центром. Я узнала его по сгибам: год назад Артём принёс мне эту бумагу и спросил, не обманывают ли его.
Ксюша не сказала ни слова. Она стояла у двери в сад, в джинсовой куртке, и прижимала к себе белый чемоданчик с косметикой, тот, что выдали на курсах, с кисточками и шпателями внутри. Из окна я видела, как она вылезала с ним из машины, а мать велела: «Бери, пусть смотрит, на что деньги ушли». Так я и поняла, что приехали они не в гости.
Краснодар к концу августа стоит как в кастрюле под крышкой. На веранде было немногим легче: виноградные листья прижались к стеклу снаружи, свет шёл зелёный. Я налила сватье вишнёвого компота из трёхлитровой банки. Она отпила глоток из вежливости и про стакан забыла.
Теперь про деньги, потому что всё здесь про них. Ксюше двадцать семь, она работает в аптеке и давно твердила, что хочет быть косметологом, в белом халате и под лампой. В ноябре Артём пошёл в банк. Мой сын, ему тридцать, водитель-экспедитор, по три недели в месяц в рейсе. Взял кредит на сто двадцать тысяч, платить шесть тысяч сто в месяц, до следующего ноября. В ту зиму он дважды занимал у меня на бензин до расчёта. Я не спрашивала, зачем. Знала.
Ирина Владимировна не любила его с первого дня, ещё на свадьбе, когда соседка по столу спросила, кем работает жених. «Баранку крутит», — сказала она, и мне это пересказали слово в слово. Три года она звала моего сына «ваш Артём», будто он чужой и зашёл случайно. Мне пятьдесят девять, в этом доме я одна, и неудобное я слышать умею не хуже других.
С января Ксюша на курсы не ходила. Почему, мне никто не объяснил, а Артём ответил: «Мам, не лезь». А потом начались звонки. В феврале позвонила двоюродная сестра Артёма Лариса: «Надя, правда, что Тёма жену дома держит? Говорят, она учиться хотела, а он запретил и деньги на ветер пустил». Откуда? «Ирина Владимировна на дне рождения рассказывала, при всех». В марте то же самое мне сказала женщина, у которой я беру творог. К июню про моего сына ходила целая повесть: ревнивый, жадный, жену запер, деньги выбросил. А кредит по этим деньгам платит он сам.
Я собиралась ехать к сватье объясняться. Артём остановил: «Мам, не надо. Пусть говорит. Ксюша потом сама». Что значит «потом», он не пояснил. Я послушалась и шесть месяцев молчала, хотя язык у меня, как говорит Артём, быстрее радио.
В субботу Ирина Владимировна позвонила сама: «Надежда Павловна, приеду завтра, поговорим по-родственному». Выбрала воскресенье, когда Артём в рейсе до среды. Когда сватья говорит «по-родственному», я заранее прячу нож для арбуза.
И вот она стоит и выкладывает всё сразу. «Девочка полгода сама не своя. Я в центр ходила, умоляла. Там сказали: за непосещение возврата нет. Сто двадцать тысяч в трубу, Надежда Павловна! И всё потому, что ваш сын запретил ей учиться!» Последнее слово она произнесла отдельно и тише, чтобы я не пропустила.
Потом объявила, чего хочет: чтобы Артём вернул Ксюше все деньги до копейки и при родне извинился. Иначе она забирает дочь домой, в станицу. «Мне такой зять не нужен, а дочь нужна живая».
Я взяла со спинки кресла клетчатое полотенце и стала складывать его вдвое, потом вчетверо. Не торопясь. Сватью я давно научилась перебивать не голосом, а паузой.
— Не запрещал. Он за них кредит платит.
Ирина Владимировна дёрнула подбородком, как лошадь на привязи. «Платит он! Значит, виноват!» Она обернулась к двери. «Ксюша! Скажи ей!»
Ксюша не сказала. Чемоданчик стукнул о пуговицу куртки. Лицо у неё было белое, как он сам, глаза в пол. Двадцать семь лет, а стоит как у доски.
«Ксюша!» — сватья ударила ладонью рядом с договором, и арбузная долька сползла с тарелки на клеёнку.
Ксюша отошла от двери. Не ко мне и не к арбузу, а к матери. Остановилась так близко, что чёрное каре сватьи шевельнулось, перехватила чемоданчик обеими руками, как щит, и подняла глаза впервые за весь день.
Ирина Владимировна повернула к ней голову. Палец у неё всё ещё торчал в мою сторону, и я успела подумать, что сейчас он согнётся.
Сказала Ксюша тихо, глядя матери в плечо, а не в лицо. И всё равно на веранде было слышно каждое слово: даже муха над арбузом перестала.
— Я сама бросила, мам. Ты ж велела валить на него.
Ирина Владимировна не ответила. Палец у неё пошёл вниз медленно, не сгибаясь, как стрелка, которую отпустили, и лёг на сложенный договор. Так и остался лежать. Арбузный сок подтекал к её руке, она не убрала.
— Что ты сказала? — спросила она наконец. Голос у неё стал совсем другой, не тот, каким она кричала про сто двадцать тысяч, а тихий, домашний. Я поняла: вот так она говорит с Ксюшей на кухне, когда никого нет.
— Что слышала. — Ксюша стиснула чемоданчик. — Я с января не ходила. Мне стало скучно, мам. Первые недели ещё держалась, а потом поняла, что не хочу. Чужие лица, кремы, поры. А тебе сказать боялась.
— Мне? Да я для тебя…
— Ты мне в январе на кухне сказала: «Скажи, что Артём запретил. Пусть его мамаша знает, кого вырастила». Я так и сказала. Не сразу, но сказала. А потом ты рассказывала на дне рождения, при мне, и я кивала. Каждый раз кивала. Полгода.
Я стояла с полотенцем и вспоминала, как ходила по рынку с красными ушами. Лариса, женщина с творогом, знакомые из церкви. Всем им я отвечала: «Нет, неправда». А мне отвечали глазами: «Конечно, вы же мать».
— Вы её подговорили, — сказала Ирина Владимировна, повернувшись ко мне. Лицо у неё пошло красными пятнами, как у вареника, который лопнул. — Вы её подговорили, пока меня не было!
— Я Ксюшу последний раз видела три недели назад, — сказала я. — Мы говорили про арбузы. Сядьте, сватья.
— В этом доме я сидеть не буду.
— Артём знал, — сказала Ксюша. — Я ему сама сказала в январе, в машине, ревела. Он сказал: бросай, кредит мой, закроем. И попросил: «Только матери скажи». А я просила его не говорить тебе, мам. Он обещал. И ему звонили люди, и Лариса звонила, а он ни слова не сказал против тебя. Просто платил. Всё это время.
Вот тогда я поняла, что значит «пусть говорит, Ксюша потом сама». Он полгода держал за зубами не свою тайну, а её. И терпел за это то, что я бы не вытерпела.
Ирина Владимировна схватила договор. Руки у неё ходили так, что лист зашелестел, как жестянка на ветру. Она сунула его в сумку, не складывая, и скомканный угол остался торчать.
— Поехали, Ксюша. Машина у ворот.
— Я не поеду, мам. Я до среды у Надежды Павловны, Артём приедет. — Ксюша не шелохнулась. — Я просто не хочу больше кивать.
— Ты их выбираешь?
— Я хочу, чтобы про Артёма перестали говорить то, чего не было. Всё.
Сватья смотрела на неё секунд десять. Золотые серьги дрожали. Она открыла рот, закрыла и вдруг произнесла совсем не то, что готовила: «Мне такая дочь…» И остановилась. Не договорила. Может быть, сама услышала, как это звучит.
Она прошла по веранде, задев плечом плетёное кресло, и хлопнула калиткой. Завелась машина. Стакан с компотом остался на столе с тем самым глотком, вишнёвый круг на клеёнке уже подсох.
Ксюша села на стул у стены, поставила чемоданчик на колени и расплакалась. Не красиво, а по-детски, с носом и со всхлипами. Я не кинулась обнимать. Села напротив, взяла нож, который успела убрать и снова достала, и отрезала толстую дольку.
— Арбуз будешь?
Она засмеялась сквозь слёзы, взяла дольку обеими руками и стала есть, капая на джинсы.
Потом рассказывала, а я слушала. Что мать проверяла у неё каждый платёжный листок с четырнадцати лет. Что на регистрации в загсе Ирина Владимировна сказала «я в этом не участвую», но пришла, в чёрном платье, и простояла у стены с лицом, как на похоронах. Что про Артёма дома говорила одно: «простой». Вот это «простой» Ксюша слышала столько лет, что однажды сама стала в него верить, и когда ей надоели курсы, первая мысль была: «Мама решит, что я ничего не довожу до конца, как он».
— А он доводит, — сказала я.
— Он три недели в месяц сидит в кабине и ни разу мне не сказал: «Ты зря». Ни разу.
Три вечера подряд Ксюша сидела у меня на веранде с телефоном и звонила. Ларисе. Двум тётям Артёма, одной в Тимашёвске, другой в Краснодаре. Двоюродному брату Артёма. Звонила и говорила одно и то же, ровно, без слёз: «Это я бросила. Артём ничего не запрещал. Кредит платит он, и платит по-честному». Лариса сказала: «Ну я так и думала, Ксюш». Тётя из Тимашёвска долго молчала, потом спросила: «А мама твоя знает, что ты звонишь?» Ксюша ответила: «Узнает».
Третьего звонка хватило, чтобы у неё затряслись руки. Я стояла рядом с тарелкой и подкладывала ей то огурец, то хлеб, потому что по-другому не умела. Она ела не глядя.
Артём приехал в среду к вечеру, пыльный, с красными глазами. Оставил машину у ворот и пошёл по дорожке. Ксюша встретила его на веранде.
— Рассказала? — спросил он.
— Рассказала.
— Ну и всё.
Он сел, снял куртку, помолчал. Потом посмотрел на меня.
— Мам, ты бы месяц не вытерпела. Пошла бы к сватье с половой тряпкой.
— Пошла бы, — призналась я.
— Вот потому и молчал.
— А я полгода как дура ходила!
— Не дура. Просто не знала.
Спорить я не стала. Налила ему борща. Ксюша достала хлеб, и мы втроём ели на веранде, как будто в августе ничего не произошло. Только арбуз в тот вечер никто не резал.
Ирина Владимировна молчала три недели. В середине сентября позвонила и спросила, как у меня здоровье. Не у Ксюши, у меня. Я ответила: «Хорошее». Мы полминуты поговорили про погоду в станице, про то, что яблоки в этом году мелкие. Про курсы, про Артёма, про «запретил» ни слова. На этом звонок кончился.
Новый год мы встречали втроём на моей веранде, застеклённой, с гирляндой по раме. Ирине Владимировне никто не звонил и никого не звал. В одиннадцать вечера ей пришло сообщение: «С наступающим». Ксюша прочла, подумала и ответила: «И вас». Телефон положила экраном вниз.
В феврале Артём закрыл кредит. Сам, досрочно, за девять месяцев до срока. Взял в январе двойной рейс до Новосибирска и всё, что получил на руки, отнёс в банк. Пришёл ко мне довольный, как мальчишка, и ничего не сказал, только поставил на стол банку мёда. Я поняла.
В марте Ксюша сама записалась на тот же курс, на новый поток. Первый взнос внесла из аптечной зарплаты и договор в этот раз Артёму не показывала. Показала мне. Я прочла его от начала до конца, до последней сноски, а она стояла над душой и ждала.
— Не обманывают? — спросила она, смеясь.
— Не обманывают, — сказала я.
К маю в группе началась практика на добровольцах, и в пятницу она позвонила: «Надежда Павловна, мне нужен человек. Вы свободны в воскресенье?»
Я приехала. Веранда пахла чем-то свежим, то ли мятой, то ли новым пластиком. Ксюша выставила свой белый чемоданчик на тот самый стол с цветочной клеёнкой, откинула крышку, и я первый раз увидела его внутри: аккуратные ряды, каждая кисточка в своём гнезде. Я устроилась в плетёном кресле, подложив подушку, и закрыла глаза. Лампа грела лоб.
— Не дёргайтесь, Надежда Павловна.
— Я не дёргаюсь. Я одним глазом слежу, чем ты меня мажешь.
— Кремом.
— Вот и я про то. Ну, давай, мастер.

