Задаток за мой юбилей — восемьдесят тысяч! До пятницы!
Дед ткнул в меня складным метром через верстак, и со столешницы сдуло стружку. Метр деревянный, жёлтый, на латунных шарнирах. Он водил им по доскам лет пятьдесят и теперь целился мне прямо в верхнюю пуговицу пальто. Седые брови у деда встали торчком, как две щётки.
Мастерская у него в бревенчатом сарае за старым домом, на краю Рыбинска. Ноябрь, суббота, на улице мороз, а внутри железная печка накалилась так, что от неё тянет горячим железом. Над верстаком на проводе горит лампа. У стены доски, возле тисков рубанки, а на полу сосновые стружки, светлые и кудрявые, по щиколотку. Посреди мастерской стоит недоделанная качалка: спинка есть, а подлокотник только один. Дед делает её для себя. Чтобы в декабре сидеть в ней во главе стола.
Верстак старше моей мамы. На торце выжжено клеймо, две буквы, которые дед ставил на каждую табуретку и на каждые наличники, что делал соседям. Теперь ставит реже: руки уже не те.
Меня зовут Юлия, дома Юля, мне тридцать. Деду Михаилу семьдесят девять, и четырнадцатого декабря ему будет восемьдесят. Зал в кафе при гостинице, которое он зовёт рестораном, потому что там белые скатерти, он заказал ещё весной. Тридцать гостей. По договору задаток восемьдесят тысяч, вносить до пятницы, иначе бронь снимут.
Моя двоюродная сестра Настя сидела на перевёрнутом деревянном ящике у качалки, в большом кремовом свитере, и шлифовала подлокотник. Ей двадцать один. Вторую зиму живёт у деда: колледж в двух остановках, а общежитие платное. Дед видит всё хуже и говорит, что у Настьки руки лучше, чем у него. Второй час она возит наждачкой по одному и тому же месту.
Мама моя, Светлана, старшая дочь деда, умерла четыре года назад. С тех пор старшая в семье я. Это слово дед произносит, когда ему нужны деньги: «Ты у нас старшая, Юлька. Мамина доля на тебе». Три года назад я перевела ему девяносто тысяч на зубные протезы. Позапрошлой зимой сто сорок на новый котёл. Не спорила. Он растил меня, пока мама лежала по больницам, и я думала: это такой способ отдать долг.
Младшая дочь деда, тётя Вика, живёт на другом конце города и тянет Настю одна. Ей сорок восемь. С ней мы не ссорились, мы просто никогда не говорили о деньгах. Дед давно объявил, что «в чужие карманы лезть нехорошо, у каждого своя доля». Мы и не лезли.
В мае он сказал мне по телефону: «Вика сейчас без денег. Задаток за зал будет за мамину долю». Я ответила: ладно.
А в четверг заехала в кафе. Не знаю зачем. Просто в мае я ответила «ладно», а в четверг мне вдруг захотелось увидеть бумагу. Администратор распечатала договор, и я сложила его вчетверо и убрала в прозрачную пластиковую папку. В договоре чёрным по белому: задаток вносится на счёт кафе. Не на руки. На счёт.
Эту папку я и держала в субботу в мастерской, двумя пальцами за уголок.
— Задаток за мой юбилей — восемьдесят тысяч! — повторил дед. — До пятницы, Юлька! Сколько раз говорить? Зал отдадут другим, и будет на весь Рыбинск позор: восемьдесят лет человеку, а гостей посадить некуда!
— Дед, не отдадут. Мне сказали, до пятницы.
— Ты мне дашь, я сам отвезу.
Он подцепил метром стружку со стола и сбросил её на пол. Печка щёлкнула. В тот момент я вдруг очень ясно поняла, что не хочу больше отдавать ему ничего в руки. Ни рубля. Не в этот раз.
— Внесу. Только сама — в ресторан, — сказала я.
Дед открыл рот. Брови у него поднялись и снова упали. Метр в руке дёрнулся, и шарниры звякнули.
— Ты мне не веришь?
— Верю. Но по договору так.
— Я тебе дам договор! — Он стукнул метром по верстаку, и одно звено раскрылось с сухим щелчком, как зубы. — Я тебя в школу водил! Я Светку на ноги ставил, а ты мне про договор!
— Дед.
— Что «дед»? Что «дед»?
Я не ответила. Мне казалось: если сейчас повышу голос, всё пойдёт как обычно, он обидится, я отдам, и в декабре он будет сидеть во главе стола в своей качалке, довольный, а я опять заплачу за то, что я «старшая».
Шуршание наждачки у качалки оборвалось. Настя подняла голову и посмотрела не на деда, а на меня. Лицо у неё было такое, будто она несёт полное ведро и решает, можно ли ещё хоть шаг не расплескать.
Печка треснула поленом. Дед повернулся к ней.
Настя положила наждачку на подлокотник качалки. Аккуратно, ровно, как кладут вещь, к которой больше не вернутся. Потом поднялась с ящика.
— Дед… ты и с мамы вчера восемьдесят взял.
Метр в его руке медленно пошёл вниз. Звенья ещё звякнули, одно о другое, и всё. В печке кто-то вздохнул углём.
— Что ты сказала?
— Вчера в девять вечера. Мама перевела тебе, а ты сидел в кресле и говорил, что Юле пока нечем. Я стояла в дверях с чайником. — У неё дрожал подбородок, но голос шёл ровно. — Я думала, это другие восемьдесят. А ты сегодня снова.
— Мне ты сказал, что Вике нечем, — сказала я. — В мае. По телефону.
— Мало ли что я сказал!
— Дед, один задаток. Восемьдесят.
— Пополам! — Он вскинулся, как будто нашёл выход. — Пополам, по сорок, это я и хотел!
— Ты просил по восемьдесят. С обеих.
Он посмотрел на меня, потом на Настю, потом на свои руки. Метр так и висел вдоль ноги, шарнирами вниз. Я первый раз в жизни видела, чтобы дед не знал, куда его деть.
— Не твоё дело, Анастасия, — сказал он тихо. Это было хуже крика.
— Моё. Я у тебя живу, потому что общежитие платное, а мама и так на двух работах. И я молчала бы, если бы Юля сейчас не сказала про договор. Она первая сказала «нет». Я так давно хотела, чтобы кто-нибудь сказал.
Я набрала Вику с мастерской. Тётя взяла сразу и ничего не спросила, только: «Сколько ты там уже стоишь?» Приехала она через сорок минут, в домашних тапках под пуховиком, с Настиным шарфом на шее, и села прямо на ящик, где сидела дочь.
Мы пошли в дом, на кухню. Дед молчал. Достал жестяную коробку из-под чая, на которой ещё был нарисован слон, поставил на стол и сам же открыл крышку. Внутри лежала сберкнижка. Старая, с зелёной обложкой, такими давно не пользуются. Он пользовался.
Первую строчку я нашла за минуту. Март, три года назад, девяносто тысяч. На зубы. В тот же день, в тот же час, что и мой перевод. Следующая строчка: декабрь, позапрошлой зимой, сто сорок тысяч. Котёл. Последняя была сегодняшняя, с утра: восемьдесят.
— Я тоже девяносто, — сказала Вика. Голос у неё сел. — Он мне сказал, что у тебя сейчас тяжело, что надо поддержать. И на котёл сто сорок, тоже «чтобы я поддержала».
Мы сложили вслух. Девяносто на зубы мы платили обе. Сто сорок на котёл обе. Одна цена, две оплаты. И сегодняшние восемьдесят от Вики. Итог внизу страницы: триста десять тысяч, ни копейки сверху.
— Это на похороны, — сказал дед.
Мы замолчали обе.
— Когда хоронили Свету, мне не хватило. — Он смотрел в чайную коробку, не на нас. — Я сорок лет людям гробы делал. Соседям, куму, безо всякой платы. А для неё не смог. Руки не пошли. Пришлось заказывать готовый, из магазина, и сидеть в конторе, и считать мелочь по карманам. Занимал у кума. Шестьдесят тысяч, потом ещё шестьдесят. Я тогда себе сказал: вам за мной считать мелочь не придётся.
— Дед, мы бы заплатили, — сказала я.
— Вы заплатили бы, а я бы лежал должником.
— А сейчас лежишь честным?
Он дёрнул плечом. В доме топилась русская печь с лежанкой, и тепло от неё шло ровное, не как в мастерской. Мне стало до смешного обидно: я столько лет сидела у этого тепла и верила ему.
— Ты нас обеих держал за кошельки, — сказала Вика, и в голосе у неё впервые за вечер не было слёз. — Мы с Юлей три года по разным углам считали, что одна у тебя на шее. А ты сидел посередине и смотрел, чтобы мы не разговаривали.
— Так нужно было.
— Нужно. Кому? Тебе? Я на двух работах, пап. Те девяносто я откладывала Насте на учёбу.
Он не ответил. Только подвинул коробку на середину стола, как двигают шашки: вот, мол, берите.
В понедельник мы поехали в отделение втроём. Дед в своём единственном пальто, которое вытащил из шкафа ради такого случая, Вика с сумкой, я с папкой. Девушка за стеклом заглянула в книжку, потом в монитор, подняла брови и сказала дедушке «доброе утро» тем голосом, каким говорят очень пожилым. Он сам заполнил бланк, сам расписался и всё время говорил кассирше, что у него «вклад особый, на память». Она вежливо кивала. Триста десять тысяч ушли с книжки на наши карты, поровну, по сто пятьдесят пять.
Я не спорила и не пересчитывала. Мне хватило того, что он стоял и подписывал сам, не как человек, который отдаёт долг, а как тот, кого застали в чужом сарае с чужим инструментом. Деньги пришли мне в обед.
Задаток я внесла в кафе в тот же понедельник, один раз, на счёт, как написано в договоре. Администратор посмотрела на деда, на меня и сказала: «Хорошо, что вы вместе». Дед сделал вид, что рассматривает люстру.
Настя осталась жить у деда. Он ей ни слова не сказал про вечер в мастерской, а на следующий день сам принёс ей к чаю сахарницу с отбитой ручкой. Не извинился. Но и «Анастасией» не звал больше.
Юбилей справили четырнадцатого декабря, в том самом кафе с белыми скатертями. Тридцать гостей, шесть соседей, кум с женой, бывшая ученица, которую дед когда-то учил делать табуретки. Качалку Настя с дедом дошлифовали к концу ноября, и он сидел в ней во главе стола, как собирался. Подлокотников теперь было два.
Когда пришло время тоста, он встал, откашлялся и поднял рюмку.
— За внучек. Они у меня считать умеют.
Гости засмеялись. Вика закрыла лицо салфеткой. Настя смотрела на деда, не моргая, а он сел обратно в качалку и стал раскачиваться, глядя в потолок.
Уже в гардеробе, в самом конце, он сунул мне в руку что-то тяжёлое, завёрнутое в газету.
— Бери. Больше не нужен.
Это был метр. Тот самый, жёлтый, с латунными шарнирами.
— Он врёт на два сантиметра, — сказал дед. — Я всегда прибавлял на запас.
Теперь метр лежит у меня в ящике с инструментами, сложенный. На шестом звене гвоздём процарапана черта: дед сам когда-то отметил, где он врёт. Недавно я мерила полку под мамину фотографию. Отмерила, вычла два сантиметра. Полка встала ровно.

