Квартиру взяла — плати бабкин кредит! Четыреста пятьдесят тысяч!
Дима стоял в бабушкином коридоре в чёрной жилетке поверх толстовки и тряс белым конвертом у меня перед носом. Я чувствовала ветер от бумаги. Конверт был вскрыт неровно, пальцем, а письмо внутри он держал так, что мне были видны только его кулак и уголок с печатью.
Я стояла над коробкой с кастрюлями, в одной руке рулон скотча. Была последняя суббота ноября. В бабушкиной двушке на Чернышевской уже сняли занавески, и окна стали серыми, как мокрый асфальт. Ковёр стоял в углу свёрнутой колбасой, на диване высились стопки сложенного белья, в стенке остались пустые полки и одна чашка с отбитой ручкой. Швейная машинка «Подольск» так и сидела под холщовой накидкой. Я ещё не решила, кому её отдать.
Марина, Димина жена, стояла у входной двери в сером шерстяном пальто. Даже не расстегнула, хотя в квартире было прохладно: батареи сделали потише ещё с октября. Руки скрещены, в кулаке ключи от машины. Раньше, когда Дима кричал, она хотя бы вздыхала и дёргала его за рукав. В тот день она смотрела на швейную машинку.
С Мариной мы шесть лет здоровались и спрашивали про здоровье. Она работает в аптеке на Рахова, и один раз, на бабушкин юбилей, мы вдвоём мыли гору посуды и молчали так спокойно, что я запомнила. Больше между нами ничего не было.
Бабушка, Галина Петровна, умерла в середине сентября. Ей было восемьдесят четыре. Последние три года я возила её по врачам: кардиолог на Московской, окулист, уколы в колено. Я работаю бухгалтером, начальница отпускала меня по четвергам после обеда, и каждый четверг я брала бабушку под локоть и вела в поликлинику. Её пенсию, двадцать одну тысячу четыреста, я знала до копейки: квитанции за свет, воду и домофон лежали у меня в сумке. Кредитов у неё не было. Даже холодильник она покупала по накопленному. Говорила: «Чего не на что купить, того и не надо».
Дима мне двоюродный брат, старше на два года. Нас обоих каждое лето сдавали бабушке на дачу. Только ему доставались пирожки в дорогу и банка вишнёвого варенья из подвала, а мне — «Анечка, ты же сильная». «Димочка» — так она звала его до самого конца. Он приезжал к ней на пять минут, оставлял пакет мандаринов, и бабушка потом неделю рассказывала соседкам, какой у неё внук. Я приезжала с лекарствами, и мне говорили «спасибо, Анечка» и спрашивали про погоду. Сейчас у Димы шиномонтаж в гаражном кооперативе на Мирной, и каждый год у него «вот-вот пойдёт».
Завещание бабушка оформила весной, у нотариуса, одна, меня не позвав. Квартиру записала на меня. Дима узнал об этом на сороковой день, за поминальным столом. Он встал, вышел курить на лестницу и вернулся с лицом человека, которому в чай насыпали соли. Про квартиру он больше не говорил ни слова. Я решила: перебесился.
А в ноябре в бабушкин почтовый ящик пришло письмо из банка. Я его даже не видела. У Димы с детства остался ключик от ящика, на синей верёвочке, а замок никто не менял. Он зашёл в подъезд, достал конверт, вскрыл прямо там, возле ящиков, и в квартиру вошёл уже с криком.
— Мне банк уже три раза звонил! — Дима шагнул ближе, и письмо хлопнуло меня по рукаву. — Бабка набрала, а я расхлёбывай? Читай, тут написано: наследникам! Ты наследница, значит, платишь ты!
— Дай прочитать.
— Нет уж. Сначала деньги.
Я заметила одну вещь. Он ни разу не назвал банк и ни разу не сказал, в каком году взят этот кредит. Только «бабкин» и сумму. Как человек, который выучил слова по дороге в машине.
Я поставила рулон, прижала край скотча пальцем и провела ладонью по шву, чтобы рука не дрожала. И сказала то, что знала точно:
— Бабушка кредитов не брала. Ни разу.
— Банк, по-твоему, ошибается? — Он ткнул письмом мне почти в лоб. — Печать видишь? Подпись видишь? Ты всю жизнь в бумагах, а я, значит, вру?
Я не видела ничего, кроме его кулака. Про печать он кричал, а письмо так и не отдал.
— Покажи мне его. Целиком, с первой страницы.
— Ага, щас.
Он спрятал руку с письмом за спину. И тут Марина впервые отошла от двери. Ключи звякнули о пуговицу пальто. Она подошла к Диме вплотную, и я увидела, что нижняя губа у неё дрожит, а глаза совершенно сухие.
— Ты чего? — спросил он. Тише, чем кричал минуту назад.
Марина молча протянула руку ему за спину, туда, где он прятал письмо.
Она вытащила письмо у него из пальцев так спокойно, как достают из чужого кармана платок. Дима даже не успел сжать кулак.
— Дим, хватит. Кредит твой. Бабушка за тебя поручилась.
Сказала она это тихо и ровно, как диктор объявляет остановку. В тишине стало слышно, как на кухне урчит холодильник, который я с сентября забывала отключить.
— Ты что несёшь? — Дима попробовал засмеяться, и вышло что-то кашляющее. — Марин. Ты при ней… Ты вообще на чьей стороне?
— На той, где я не вру, — сказала она и развернула лист.
Вслух читать не стала, просто протянула мне. Первая страница оказалась такой, какой я её не видела. Сверху банк писал «наследникам поручителя», а чуть ниже, крупнее всего остального, стояло имя заёмщика. Дмитрий. И дата договора: четырнадцатое марта две тысячи двадцать третьего года. Абзац, который Дима закрывал кулаком, я прочла дважды.
Сумма требования действительно была четыреста пятьдесят тысяч. Только платить её должен был не тот, о ком он кричал.
— Он брал на станки, — сказала Марина. — Шиномонтажный и балансировочный. Взял четыреста пятьдесят. Тысяч пятьдесят внёс в первые полгода, дальше платил как придётся, а банк всё внесённое зачёл в проценты и штрафы, поэтому цифра осталась та же. С апреля он не платит вообще.
— Я бы закрыл! — Дима вдруг заорал, но не на меня, а в потолок. — С осени бы закрыл! Станок продам, я не рассчитывал, что бабка…
— Что бабка умрёт? — спросила Марина.
Он замолчал. Я стояла с рулоном скотча и вдруг заметила, что давно прижимаю его к груди, как ребёнка.
— Это правда? — спросила я. — Бабушка за тебя ручалась?
— Аня, я ей всё объяснил! Это формальность. Она ничего не платит, если я…
— Если ты платишь, — сказала Марина. — А ты не платил.
Потом она рассказала, откуда знает. В марте двадцать третьего Дима попросил её отвезти бабушку в банк на Московской: Галина Петровна просто распишется, и всё. Марина двадцать минут сидела в машине у отделения и через стекло смотрела, как бабушка в своём коричневом берете медленно выводит подпись. Вышла бабушка с банковской ручкой в сумке: она из банков всегда уносила ручки. И сказала Марине на крыльце: «Ты только Ане не говори. Она меня запилит. Димочка отдаст».
— Я тогда решила, что так и будет, — сказала Марина, глядя не на меня, а на швейную машинку. — Первый год он платил. Потом пропускал. С апреля перестал совсем. В июле бабушке начали приходить письма. Она позвонила мне. Не Диме и не тебе. Мне, на работу, в аптеку: «Мариночка, мне опять пишут». Я просила его каждую неделю. Он отвечал: до ноября.
— Ты мне не говорила! — Дима наконец обернулся к ней всем корпусом.
— Говорила. Каждую неделю. Ты включал телевизор.
Мне хотелось сесть, но сесть было некуда: всё стояло в коробках. Я опустилась на корточки рядом с недоклеенной коробкой и сказала то, чего сама от себя не ждала.
— Дима, если бы ты пришёл и сказал: Аня, так и так, я влез, мне плохо. Я бы села с тобой считать. Правда села бы. А ты пришёл орать на коробки.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — У меня заказов нет. Сезон встал.
Он сел на свёрнутый ковёр, прямо на колбасу. Жилетка задралась, и вдруг стало видно, какой он усталый и сутулый для своих тридцати восьми. Я смотрела на него и вспоминала варенье из подвала, пирожки в дорогу. Жалости не было. Было что-то тяжёлое и пустое, как рулон скотча, когда лента кончилась.
— Ехали сюда сорок минут, — сказала Марина. — Он в машине репетировал. «Квартиру взяла — плати». Я думала, не доедем.
В понедельник я пошла в банк со свидетельством о смерти и паспортом. Девушка за стойкой долго смотрела в экран, потом позвала старшую. Мне объяснили без драмы: основной должник заёмщик, спрашивать будут сначала с него. Но с наследников поручителя банк вправе требовать тоже, в пределах того, что им досталось. А мне досталась квартира на Чернышевской.
Я позвонила Диме с крыльца банка и сказала спокойно, чтобы не сорваться:
— До Нового года. Не закроешь — иду к юристу, и тогда банк будет разговаривать с тобой уже не письмами.
Он ничего не ответил, но и трубку не положил. Я слышала, как он дышит и как у него на фоне шумит компрессор.
Две недели от него не было ни звука. Потом позвонила Марина.
— Станки продаёт. Мужик из Энгельса приезжал, смотрел, торговался. Дима сидел рядом и молчал.
Двенадцатого декабря Дима получил за оба станка четыреста десять тысяч, ещё сорок занял у соседа по гаражу, Рустама, и закрыл всё. Марина прислала мне фотографию справки из банка, где было написано, что обязательств у заёмщика нет. Я открыла её в маршрутке, прочла и ничего не почувствовала. А на следующей остановке вдруг разревелась, тихо, в воротник.
Швейную машинку я разбирала в тот же вечер. Ящик под столиком, где бабушка держала нитки, я открыла последним. Под катушками лежала коробка из-под конфет «Птичье молоко». Я думала, там пуговицы.
Там лежали договор поручительства, график платежей и письма из банка, все вскрытые, прочитанные и сложенные ровно, по датам, начиная с июля. А сверху листок в клетку, бабушкиным крупным почерком: «Димочка отдаст до осени. Ане не говорить, у неё и так хлопот».
Я села на пол прямо в коридоре. Июль, август, сентябрь: она читала про четыреста пятьдесят тысяч, складывала письма в коробку и ходила со мной по четвергам к кардиологу. Я держала её под локоть и ничего не замечала. Она спрашивала, надела ли я шарф.
Марина приехала на другой день за своими вещами: бабушка ещё в августе обещала ей две пары вязаных носков, и я нашла их в комоде, в целлофане. Она стояла в тёмной прихожей, всё в том же сером пальто, и держала носки двумя руками.
— Возьми и это, — сказала я и протянула коробку из-под конфет.
— Зачем мне?
— Потому что ты одна их читала. Пусть лежит у тебя, а не у него.
Марина открыла коробку, посмотрела на договор, на листок в клетку. Потом закрыла и убрала в карман пальто. Карман был маленький, коробка торчала. Она сунула её поглубже, двумя руками, как суют ребёнку в карман шапку.
Швейную машинку я оставила себе. Подшила на ней шторы для своей кухни, и строчка пошла ровно, хотя шила я последний раз в школе.
В январе, в самый мороз, Дима позвонил в мою дверь. Постоял на пороге, не заходя. В руках у него была банка вишнёвого варенья из бабушкиного подвала, с её крышкой в клетку.
— Я хотел раньше, — сказал он.
Я взяла банку. Он кивнул и ушёл по лестнице вниз пешком, не вызывая лифт.
Банка стоит у меня на подоконнике. Я ещё не открывала.

