Infornations.com
Истории

Двоюродный брат вцепился в футляр дедова баяна и крикнул, что дед отдал его в больнице. Его отец сказал при мне то, что сын слышать не хотел

8 min read

Двоюродный брат вцепился в футляр дедова баяна и крикнул, что дед отдал его в больнице. Его отец сказал при мне то, что сын слышать не хотел

Дед мне в больнице баян отдал! Триста восемьдесят — мои!

Макс выкрикнул это через весь диван, вцепившись в крышку открытого футляра, и ткнул в меня пальцем так, что я почувствовала это кожей. Футляр качнулся, баян внутри тихо вздохнул мехами. Я стояла с мотком скотча в руке. Скотч был нужен, мы заклеивали коробки. Выпустить его я не смогла бы: пальцы свело.

Была пятница, двадцать третье октября, серый тяжёлый день. Две недели назад мы похоронили деда, и я приехала в Муром разбирать его квартиру. Однокомнатная, третий этаж, окно во двор с гаражами. Коробки, перетянутые бечёвкой. Шкаф с папками нот. Деревянный пюпитр у окна. Настенные часы с гирьками: с утра я завела их по привычке, и они тикали, как будто ничего не случилось. А посреди комнаты старый диван, на котором дед спал последние годы, и на диване открытый чёрный футляр. В нём лежал баян: чёрный лак, перламутровые кнопки, ремни, которые ещё хранили изгиб дедовых плеч.

Деда звали Николай. Восемьдесят один год, из них пятьдесят он играл на муромских свадьбах, на юбилеях, в хоре при доме культуры. Я выросла у него на коленях. Первую гамму он показал мне в шесть лет: левая на басах, правая на кнопках, «не спеши, баян спешку не любит». Теперь я сама преподаю в музыкальной школе. Меня зовут Юлия, мне тридцать четыре.

Максим мой двоюродный брат, ему тридцать. Его отец, дядя Игорь, сын деда, ему пятьдесят семь. Моя мама, Татьяна, дочь деда, на разбор не приехала: после похорон у неё скакало давление, и я отправила её лежать. Значит, в комнате остались мы трое.

Макс явился с утра, быстрый, деловитый, в тёмно-синей куртке. Всё, что ему было нужно, лежало на диване. Он сфотографировал баян со всех сторон, отправил снимки и через двадцать минут уже говорил по телефону, стоя ко мне спиной. Покупатель, баянист из Владимира, по фотографиям и по клейму мастера назвал цену: триста восемьдесят тысяч, готов приехать завтра. Тогда Макс и схватил футляр за крышку.

Дядя Игорь стоял у коробок в стёганой хаки куртке, с плоской кепкой в руках. Он пришёл помогать, а не спорить, и за весь день сказал мне два слова: «подержи» и «осторожно». Шесть дней в октябре он провёл с дедом в больнице. Спал на стульях в коридоре, ел из автомата, домой съездил один раз, за бритвой. Макс за эту неделю появился один раз, в пятницу.

А теперь о том, чего не знал никто. В декабре двадцать первого дед играл у городской ёлки, на морозе в минус двадцать четыре, целый час, потому что «люди пришли». Вечером по боковой стенке его баяна пошла трещина, длинная, как по льду. Домой он шёл молча. Положил баян на диван и просидел рядом до ночи. «Какой из меня баянист, Юленька, если я инструмент на морозе загубил, — сказал он. — Только никому не говори». После этого он месяцами не выходил из дому.

Я взяла кредит на триста восемьдесят тысяч. Никому не сказала. Поехала в Тулу, к мастеру, и забрала готовый концертный баян, который заказчик не выкупил. Выбирала почти такой же, как старый: чёрный, с тем же числом рядов, чтобы дед не заметил, а родня тем более. Двадцать восьмого декабря привезла его на электричке и поставила деду на колени. Он открыл крышку, провёл ладонью по кнопкам и заплакал. Первый раз на моей памяти. Родне мы сказали, что мастер склеил старый. Треснувший дед накрыл простынёй и убрал на антресоль, потому что выбросить не мог. Платёж по кредиту восемь тысяч четыреста пятьдесят. Мне осталось три.

— Дед мне в больнице сам сказал! — Макс дёрнул футляр на себя, баян сдвинулся, ремни свесились на пол. — Открыл глаза и говорит: Максимка, баян тебе! Это мужское дело, Юль! Дед баян внуку оставил, а не тебе!

Я не повысила голоса. Мне сорок раз за пять лет хотелось рассказать это вслух, и сейчас оно вышло само, ровно.

— Его баян в двадцать первом треснул. Этот я купила.

Макс усмехнулся, как усмехаются, когда слышат плохую шутку.

— Ты? На учительскую зарплату?

— С кредита. Договор у меня в сумке. Чек в кармашке крышки, под твоей рукой.

Он глянул на кармашек, но руку не убрал.

— Дед бы сказал.

— Дед не сказал, потому что я его просила.

— Врёшь! Я у кровати стоял! Он на меня смотрел! Он всё понял!

Я не стала спорить. Повернулась к дяде Игорю. Ни о чём его не просила, просто посмотрела, потому что смотреть больше было не на кого. Он мял кепку так, что козырёк сложился пополам. Потом поднял голову и посмотрел на сына так, как при мне не смотрел никогда.

— Макс, — сказал он.

— Макс, дед в реанимации уже не говорил. Я с ним сидел.

Настенные часы тикнули раз, другой, третий. Максим по-прежнему держал крышку футляра, но рука у него, до того каменная, начала понемногу сползать, как у человека, задремавшего в маршрутке.

— Пап, ты чего? — сказал он. — Ты же не…

— С понедельника по воскресенье, — сказал дядя Игорь. Говорил он негромко, в сторону дивана, будто не сыну, а себе. — В понедельник утром у него на кухне отнялась рука, скорая, и сразу на аппарат. Глаз он не открывал. Ни разу. Ты пришёл в пятницу, на пять минут, в бахилах. Я тебе у двери сказал: он тебя не слышит. Ты кивнул.

— Он на меня смотрел…

— Он вообще ни на кого не смотрел, Макс.

Я никогда не слышала, чтобы дядя Игорь говорил так долго. Он был из тех людей, у которых слов ровно столько, сколько нужно, и ни одного лишнего. Макс открыл рот, закрыл. Лицо у него пошло пятнами.

— Я думал, раз он… — начал он и не договорил.

— Ты хотел, чтоб он что-то сказал, — ответил отец. — Я тоже хотел. Всю неделю. Не сказал.

Я поставила скотч на подоконник, потому что руки перестали быть нужными. Достала из сумки сложенный вчетверо договор и товарный чек. На прошлой неделе я краем уха слышала, как Макс по телефону называл кому-то «триста восемьдесят». Тогда не поняла, о чём речь. А вчера положила бумаги в сумку, на всякий случай.

— Вот, — сказала я. — Двадцать восьмое декабря двадцать первого года. Триста восемьдесят тысяч, копейка в копейку. Твой владимирский человек цену по фотографиям назвал? У такого баяна она одна.

Макс взял чек. Читал долго, шевеля губами, хотя там было три строчки. Потом отдал, не поднимая глаз.

Дядя Игорь молча принёс из кухни табурет, влез на него и достал с антресоли свёрток в застиранной простыне. Развернул на диване рядом с чёрным футляром. Старый баян был того же цвета, того же размера, и по боковой стенке, от угла до угла, шла трещина. Макс провёл по ней ногтем. Раз, другой.

— Я думал, мастер склеил, — сказал он.

— Дед тоже так думал, что склеил, — сказала я. — Я ему так сказала. Он потом на этом баяне и на вашей свадьбе играл. Помнишь? Ты сам ему тогда кричал: дед, какой звук!

— Помню.

— На моём играл.

Макс сел на край дивана, на самый угол, подальше от обоих баянов. Куртку так и не расстегнул.

— Ты пять лет молчала, — сказал он глухо.

— Дед просил.

— А мне как быть? У меня ипотека, двадцать шесть тысяч в месяц. Покупатель завтра приедет.

— Я тоже пять лет плачу, — сказала я. — Мне покупатель не звонил. Мне банк звонил.

Он посидел ещё. Потом убрал телефон в карман, встал, застегнул куртку до горла, будто на улице было минус двадцать четыре. У двери, не оборачиваясь, сказал:

— Мог бы раньше, пап.

— Мог, — ответил дядя Игорь. — Ты б услышал?

Макс не ответил. Дверь он закрыл тихо. От этого в комнате стало пусто сильнее, чем от хлопка.

— Это я виноват, — сказал дядя Игорь, когда шаги на лестнице стихли. — Он весь год ходил как заведённый. Ипотека, две смены, ночью в телефоне что-то высчитывает. Я видел и молчал. Надо было сказать: сынок, остановись.

Я не стала его утешать. Просто подала ему скотч.

Мы с дядей Игорем заклеивали коробки до темноты. Он резал скотч зубами, я придерживала углы. Часы пробили шесть, потом семь. Он включил торшер. Сел на коробку с папками и долго смотрел на свои руки.

— Знаешь, что он делал там, на одеяле? — сказал он вдруг. — Пальцами. Правой по пуговкам, левой по басам. Я сначала думал, одеяло теребит. Потом присмотрелся. Вальс. Всю неделю одно и то же, как будто репетировал.

— Какой вальс?

— Ты знаешь, какой.

Я знала. «На сопках Маньчжурии». Он учил меня ему в семь лет, и я сбивалась в третьем такте, а он говорил: «Не торопись, баян спешку не любит».

Вечером я позвонила маме и рассказала про кредит. Минуту в трубке было слышно только дыхание.

— Пять лет? — спросила она. — И мне ни слова?

— Дед просил.

— Три платежа осталось? — Голос у неё стал деловым. — Эти три мои. Не спорь, Юля. Это мой отец, мне тоже надо что-то для него сделать.

Я спорить не стала. Первый раз за пять лет.

Сороковины мы справили пятнадцатого ноября, у мамы. Пришли дядя Игорь, двое стариков из дедова хора, соседка с третьего этажа и мамина подруга. Ели кутью, пили компот. Потом мама тихо сказала: «Сыграй». Я привезла баян из Мурома, в том же чёрном футляре, и целую неделю не решалась его открыть.

Максим пришёл, когда уже убрали посуду. Постоял в прихожей, не снимая куртки, и не прошёл дальше порога комнаты. Я не стала его звать. Села на дедов стул, который мама перевезла к себе, надела ремни, поставила левую руку на басы.

Ремень пришлось подтянуть на две дырки. Он был сделан по дедову плечу, а плечо у меня уже. Я начала вальс. Сбилась в третьем такте, как в семь лет, и сама услышала голос: «Не торопись».

Когда я доиграла, в прихожей никого не было. Только на коврике остались мокрые следы от снега.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *