Деда обобрали! Где наш миллион шестьсот?!
Настя заорала так, что за стенкой перестал бубнить мультик. Она перегнулась через стол, серебряные серьги-кольца качнулись у меня перед носом, а в руке у неё был телефон. Она тыкала им прямо в меня, как будто в телефоне сидел свидетель.
Я стояла над шоколадным тортом с лопаткой в руке. На торте семь свечей, и ни одна ещё не зажжена: моему Коле сегодня исполнилось семь, и они с Димой за стенкой собирали из конструктора вертолёт, ждали, когда я позову задувать. На стене бумажная гирлянда и синие шарики, которые Дима надувал до полуночи и потом держался за виски. На столе оливье, запечённые куриные ножки, наполеон, сок в стаканах, чай в чашках. За окном декабрьский мороз.
Меня зовут Юлия, мне тридцать семь. Мы живём втроём в трёхкомнатной квартире в панельном доме в Нижнем Тагиле. Вернее, вчетвером: с марта в третьей комнате живёт мой дед Михаил. Ему восемьдесят шесть. Позавчера он лёг в больницу: за три дня до операции врачи хотят посмотреть его со всех сторон. Сегодня в обед я возила ему суп в термосе. Он сказал: «Опять без соли. Хоть бы раз по-человечески». И съел всё.
В марте дед поскользнулся у подъезда и сломал шейку бедра. В больничном коридоре нас стояло трое: я, моя двоюродная сестра Настя и её мать, тётя Ира, Ирина Владимировна, вдова дяди Андрея. Дядя Андрей умер в двадцать первом. Решали один вопрос: кто заберёт деда, когда выпишут. Решилось за пять минут, и решилось без Насти. Я позвонила Диме прямо из коридора: «Готовь третью комнату».
Девять месяцев я вставала к деду по ночам. Учила его садиться и вставать, возила на процедуры. Настя за эти девять месяцев ни разу к нам не заехала и ни разу не позвонила деду. У неё салон красоты и ипотека на новостройку, она каждую копейку считает вслух.
Дед у меня не из тех, кто лежит и ждёт. Врачи сказали: без операции будет ходить по квартире, да и то с палкой. Бесплатная очередь расписана на полгода вперёд, и ещё не факт, что с его сердцем возьмут. В октябре он позвал меня к себе в комнату и сказал: «Решил. Двушку продаю». Сам, без нас, без родни. Квартира была его, ещё с советских времён, ушла она за три миллиона двести тысяч. Платную операцию без очереди он хотел сделать на свои и дальше жить на свои, чтобы ни у кого куска не просить. Я говорила: деда, живи у нас, никто тебя не гонит. Он отвечал: «Я у вас не дармоед». Деньги легли на его счёт. Мы с Димой не тронули ни рубля. Карту дед держит у себя под подушкой.
Сегодня с утра Настя написала, что заедет поздравить Колю. Я удивилась и обрадовалась: семья же. Пришла к шести, в тугом бордовом платье-водолазке, при полном параде, как на встречу с банком, и с огромной коробкой конструктора. Первые десять минут рассказывала всем, сколько эта коробка стоит. Коле было всё равно: он вцепился в неё и унёс. Но цену Настя назвала вслух три раза.
Тётя Ира приехала вместе с дочерью и весь вечер просидела на краешке стула в углу стола. Бежевый костюм, брошь, волосы подкрашены в тёмно-красный. Сумку она так и не поставила на пол: держала на коленях обеими руками, как будто собралась уходить, хотя её никто не гнал. Я налила ей чаю. Она кивнула и ни разу не отпила.
Всё было почти хорошо до торта. Я взяла лопатку, чтобы нарезать, пока дети не пришли, и тут Настя положила телефон на скатерть экраном вверх и спросила сладким голосом:
— Юль, а правда, что дед квартиру продал?
— Правда.
— За сколько?
— Это дедово дело, Насть.
Через минуту она вскочила, и я услышала то, с чего начала.
— Три двести! — Она выкрикнула сумму, будто в комнате сидел нотариус. — Мне люди сказали! Три миллиона двести за двушку, а ты его к себе забрала, ты с ним живёшь, у тебя доступ! Папина половина — миллион шестьсот! Мне положено, папа был его сын!
Я медленно опустила лопатку. С неё капнул крем на скатерть, и тёмное пятно поползло по белой ткани.
— Не обобрали. Деньги у деда.
— У деда?! — Она засмеялась, и смех вышел, как из сломанной погремушки. — Ему восемьдесят шесть, он лежит под капельницей! Какие у него деньги? Они у тебя, Юля! Не держи меня за дуру!
— Он сам продал, Насть. Я его только до порога возила. Дед живой. Он сам решает, кому что.
— Пока живой! — выкрикнула она.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как за стенкой щёлкнула деталь конструктора.
Тётя Ира подняла голову. Впервые за весь вечер она смотрела не в чашку и не на сумку, а на дочь. Пальцы на ручке сумки побелели. Лицо у неё было такое, будто она долго ждала этой минуты и вот дождалась.
Она открыла рот.
— Ты ж в марте сказала: дед — не моя забота.
Тётя Ира произнесла это тихо, не поднимая сумки с колен. Говорила она так ровно, будто фразу много месяцев носила в себе и выучила наизусть, как стихотворение.
Настя повернулась к матери медленно, всем корпусом. Телефон так и торчал у неё в руке, только теперь экраном вверх, в потолок.
— Мам, ты чего?
— Вы с Юлей стояли в коридоре у батареи. Юля спросила тебя прямо: «Насть, ты его возьмёшь?» А ты сказала: «Дед — не моя забота, у меня салон и ипотека». И пошла за кофе в автомат.
— Я была в шоке! — Голос у Насти подпрыгнул. — Мало ли что говорят в шоке!
— Ты и потом, в машине, повторяла. Подробнее. А я молчала. Вот это на мне.
Я смотрела на лопатку у себя в руке. Крем с неё капал уже на блюдо, а я не замечала.
— Это другое! — быстро заговорила Настя, и лицо у неё пошло красными пятнами. — Тогда у него ноги не ходили. А теперь у него деньги. Дед это дед, а деньги папины. Папа бы половину получил!
— Дед живой! — Я сама не ожидала, что закричу. Лопатка стукнула о блюдо. — Он в больнице лежит, Настя, а ты его деньги делишь, как будто его уже нет! Ты к нему хоть раз с яблоком пришла? За девять месяцев?
— У меня салон! У меня ипотека!
— Слово в слово, — сказала тётя Ира.
Настя схватила со спинки стула сумку. Сумка была красивая, из мягкой кожи, и застёжка не защёлкнулась с первого раза, ни со второго. Эту застёжку я запомнила лучше всего остального вечера.
— Вы все заодно. Мам, ты меня предала.
— Я тебя не предавала. Я первый раз за девять месяцев открыла рот.
Настя вылетела в прихожую. Я слышала, как она рвёт с вешалки пуховик, как гремит замок. Дверь хлопнула так, что гирлянда на стене качнулась. Торта она не дождалась, а коробка с конструктором осталась у нас в комнате.
За стенкой стало тихо. Потом в проёме показался Дима с отвёрткой в руке, а у его ноги торчал Коля.
— Ну что, пора? — осторожно спросил Дима, как спрашивают людей, у которых что-то горит.
— Пора, — сказала тётя Ира.
Она встала, наконец поставила сумку на пол у ножки стула, и я увидела на ручке красные следы от её пальцев. Подошла, вынула лопатку из моей руки и положила на блюдце. Руки у меня тряслись, и я это только тогда заметила.
Дима зажигал свечи по одной, спички ломались. Коля загадал, зажмурившись так, что нос сморщился. Тётя Ира дула вместе с ним, а свою секунду на желание просто простояла с закрытыми глазами. Первый кусок торта я отдала ей. Она съела его до крошки.
Ближе к полуночи, когда я мыла посуду, на телефоне загудело. Четырнадцать сообщений от Насти за час. Сначала: «Вы все змеи». Потом: «Мать сошла с ума, ты ей что-то подсыпала?» Потом: «Ладно, давай по-человечески». Потом: «Хоть пятьсот». И последнее, в одну строчку: «Юль, а он завещание ещё не писал?»
Я прочла его дважды, а потом стёрла всю переписку, не отвечая. Выключила воду. Тарелка у меня в руке была ещё мыльная.
В воскресенье я поехала к деду. Он лежал у окна поверх одеяла, очки на кончике носа, и читал вчерашнюю газету от корки до корки. Я принесла кусок торта в фольге. Он посмотрел и сказал: «Нельзя. Давай». Откусил маленько и зажмурился.
Я рассказала ему всё. Он слушал и жевал. Когда я дошла до слов тёти Иры, жевать перестал.
— Я в марте всё слышал, — сказал он.
— Что слышал?
— Всё, Юль. Меня положили в коридоре на каталку, у двери палаты, а дверь не закрывалась. Я лежал и слушал, кто меня заберёт. Слышал, как ты её спросила. Что Настька ответила, слышал. Слышал, как ты сказала: «Я заберу». И как Ирка молчала, тоже слышал.
Я долго не могла ничего сказать. Смотрела на его руки поверх одеяла: пальцы мелко дрожали, но лежали спокойно.
— Ты мне ни слова не говорил. Девять месяцев.
— А что говорить? Я потому и продал. На другой день после того, как мне сказали про очередь на полгода. Лежал и думал: пока я висну у чужих людей на шее, я забота. А с деньгами в кармане я хозяин. — Он поправил очки. — Хозяином быть приятнее. Попробуй, не пожалеешь.
Операция прошла в среду и заняла три часа. Я просидела в коридоре, на той же скамейке, что и в марте, с Колиным рисунком в сумке: вертолёт, дед с палкой и человечек с тортом в руках.
В январе деда выписали. Он вошёл в квартиру на ходунках, ругаясь на каждый шаг, и ходунки у него скрипели: «Смазать надо». Дима принёс масло, и дед сказал, что без его указаний никто на свете ничего не смажет.
Вечером он потребовал у Димы лист и ручку. Писал сорок минут, придерживая лист левой рукой, потому что правая ещё дрожала. Я стояла в дверях и сказала: «Деда, не надо». Он сказал: «Надо». Вышло завещание на меня. Свёрнутый лист он отдал Диме и велел не читать при мне.
— А Насте передай, — сказал дед и поднял на меня глаза. — Её же слова. Значит, и деньги — не её забота.
Я передала на следующий день по телефону. Настя помолчала в трубку, потом спросила: «Это он сам придумал?» Я ответила: «Нет. Он только добавил слово “деньги”». Короткие гудки.
Тётя Ира приходит к деду по воскресеньям. Привозит банку клюквы с сахаром, садится рядом у окна и молчит. Дед тоже молчит. Им обоим так хорошо, что я смотрю на них из кухни и не лезу.
Ходунки теперь стоят в его комнате у окна. Из окна видны трубы комбината, и дед по утрам считает, сколько из них дымит.
— Сегодня шесть, — докладывает он мне за завтраком.
— А вчера?
— Вчера семь. Одна лентяйка отдыхает.

