Бабушка, у тебя на счету миллион?!
Катя стояла посреди моей кухни в пальто и размахивала листом бумаги. Банковская выписка. Я получила её по почте вчера и оставила на холодильнике, под магнитом в виде божьей коровки. Катя полезла за водой и увидела.
Я сидела за столом в своей шали. Мне восемьдесят два. Кремовая плитка, старая газовая плита, на подоконнике герань в глиняных горшках. Чайник на плите тихонько посвистывал.
Оля, моя дочь, стояла у раковины в вязаном кардигане. Мыла чашки. Они с Катей приехали ко мне в воскресенье, как всегда, — привезли продукты, помочь с уборкой.
— Миллион сто сорок тысяч! — Катя тыкала пальцем в цифру. — Бабушка! Откуда? Ты же на пенсию живёшь! Ты же говоришь, что тебе на лекарства не хватает! Мама каждый месяц тебе продукты возит! А у тебя миллион! А я… я на съёмной квартире с соседкой! Я на работу на двух автобусах! Мне на первый взнос не хватает! Я у мамы просила — у мамы нет! А у тебя, оказывается, есть! И ты молчишь!
Кате двадцать пять. Моя единственная внучка. Работает в библиотеке. Зарплата маленькая. Полгода назад рассталась с парнем, переехала в комнату на окраине. Плакала у меня на этой кухне, говорила, что никогда не накопит на своё жильё.
Я тогда гладила её по голове и молчала. Мне очень хотелось сказать. Но было рано. Я ждала.
Двадцать лет назад, когда Кате было пять, умер мой муж, Катин дедушка. Он очень любил внучку. Возил её на санках, учил читать по слогам, пел ей песни перед сном. В последний вечер, в больнице, он взял меня за руку и сказал: «Маша, у Катюшки должно быть своё. Своя крыша. Обещай мне».
Я пообещала.
На следующий месяц я пошла в сберкассу и открыла вклад. На своё имя — на Катю тогда было нельзя, она маленькая, а Олю я не хотела впутывать. Положила первую тысячу. Из пенсии.
С тех пор каждый месяц. Двадцать лет. Сначала по тысяче, потом по две, потом по пять. Я перестала покупать себе новую одежду — это пальто ношу двенадцать лет. Перестала ездить в санаторий. Летом сдавала дачу соседям, а деньги — на вклад. Сама вязала носки и варежки на продажу на рынке. Пекла пироги на заказ.
Проценты капали. Потихоньку. Миллион сто сорок.
Я хотела отдать Кате на двадцать пятый день рождения. Через две недели. Ровно. Как обещала дедушке — когда она станет совсем взрослой.
Оля знала. Я ей сказала десять лет назад, когда у меня был первый инфаркт. Боялась, что не доживу, и деньги пропадут. Сказала: «Оля, если что — это Катино. Отдашь ей на двадцать пять». Оля тогда долго плакала.
Потом поняла, почему я всегда отказывалась от её денег. Почему ходила в старом пальто. Почему говорила, что мне ничего не нужно.
Оля помогала мне, как могла. Продуктами, лекарствами. Чтобы я не трогала вклад.
— Ну что ты молчишь? — Катя бросила выписку на стол. — Ба, я не понимаю! Ты копишь на что? На похороны? Так похороны столько не стоят! На что тебе миллион? Тебе восемьдесят два года! А мне жить! Мне сейчас нужно!
Оля у раковины выключила воду. Медленно повернулась. Я видела, как у неё дрожат руки.
— Катя, — сказала она тихо. — Не надо так с бабушкой.
— А как надо? — Катя обернулась к матери. — Мам, ты знала? Ты тоже знала? И молчала? Я у тебя просила на первый взнос! Ты сказала — нет денег! А у бабушки — миллион!
Голос у неё сорвался. Она отвернулась к окну.
Я посмотрела на внучку. На её старое пальто — Олино, перешитое. На стоптанные сапоги. На худые плечи. Мне не было обидно. Мне было жалко, что она узнала так. Не на день рождения, с тортом и свечами. А вот так — со злостью, со слезами, у холодильника.
Я сняла очки. Положила их на выписку.
— Не у меня, — сказала я спокойно. — У тебя.
Катя медленно обернулась.
— Что?
— У тебя, — повторила я. — Это твои деньги, Катюша.
Катя смотрела на меня, ничего не понимая. Потом на мать. Потом на выписку.
— Ба… как это — мои? Тут же твоё имя. Твой счёт.
Оля вытерла руки о полотенце. Подошла к дочери. Взяла её за плечи. Посмотрела ей в глаза — с нежностью, с гордостью, со слезами, которые она больше не могла сдерживать.
— Она двадцать лет на тебя копила.
Катя замерла.
— Двадцать лет?
— С тех пор как дедушка умер, — сказала Оля. — Он её попросил, в больнице. Чтобы у тебя была своя крыша. Бабушка пообещала. И каждый месяц, с пенсии, откладывала. По тысяче, по две, по пять. Она это пальто двенадцать лет носит. Она в санаторий не ездила. Она носки вязала и на рынке продавала. Пироги пекла на заказ. Всё — сюда.
Катя посмотрела на выписку. Потом на меня. Губы у неё задрожали.
— Ба… это правда?
— Правда, Катюша, — сказала я. — Хотела отдать тебе через две недели. На двадцать пять. С тортом. Дедушка бы так хотел.
Катя опустилась на табуретку. Положила руки на стол. Смотрела на свои пальцы.
— А я на тебя кричала, — прошептала она. — Что ты копишь на похороны… что ты…
Она не договорила. Закрыла лицо руками. Заплакала.
Я встала, обошла стол. Обняла её. Она уткнулась мне в шаль. Как в детстве, когда разбивала коленку.
— Ничего, — сказала я. — Ты же не знала.
Оля обняла нас обеих.
Мы долго сидели на кухне. Чай остыл. Я рассказывала Кате про дедушку — как он возил её на санках, как учил читать, как пел песни. Она помнила совсем немного. Только песню про жёлтых цыплят. Мы спели её втроём.
Через две недели, на Катин двадцать пятый день рождения, я сходила в банк. Оформила перевод. Все деньги — на Катин счёт. Катя стояла рядом у окошка и плакала.
Через три месяца она купила квартиру. Маленькую, однокомнатную, в старом доме недалеко от меня. С окнами во двор, где растут липы. Первым делом она повесила на стену дедушкину фотографию.
На новоселье Катя подняла бокал с соком и сказала: «Это не моя квартира. Это дедушкино обещание. И бабушкины носки. И бабушкины пироги. Двадцать лет».
Теперь Катя приезжает ко мне каждый день после работы. Пять минут пешком. Мы пьём чай. Она рассказывает про библиотеку, я — про молодость.
А на мой день рождения Катя подарила мне новое пальто. Тёплое, красивое, синее. Сказала: «Ба, хватит донашивать. Теперь моя очередь о тебе заботиться».
Старое пальто я не выбросила. Повесила в шкаф. Катя иногда открывает шкаф и молча гладит его рукав.

