Я восемьсот тысяч алиментов выплатил! Сяду рядом с дочерью!
Стул проскрежетал по паркету, и за стеклянной дверью зала администратор вскинула голову. Андрей выдернул его из дальнего конца президиума, поставил вплотную к Дашиному месту, к тарелке с карточкой «Дарья», и сел. Обе ладони положил на скатерть, как занимают место в купе.
Было без пяти четыре. Банкет назначили на пять, зал в центре Владимира мы с Дашей выбирали полгода. В пустом зале пахло полиролью и лилиями, длинные столы стояли под кремовыми скатертями, на спинках стульев золотые чехлы, у президиума висели белые шары. Справа на отдельной подставке стоял торт, три яруса, на верхнем два фарфоровых голубя, которых Даша выбирала сорок минут. Я стояла у края президиума в пудрово-розовом платье с жакетом и держала коробочку с бутоньеркой для жениха. Коробочка размером с ладонь. Я так в неё вцепилась, что на крышке остался вмятый след.
Меня зовут Ольга, мне сорок девять. За стеной, в комнате невесты, три девушки возились с причёской моей дочери, и было слышно только фен. Поэтому я говорила тихо. Даша не должна была слышать ни слова. Андрей либо не понимал этого, либо понимал и пользовался.
Ему пятьдесят два. Двадцать лет я не видела его живым, а на фотографиях он остался худым, с волосами. Теперь лицо опухло, волосы он зачесал назад гелем, а пиджак на нём был серый, блестящий, купленный, судя по складкам от упаковки, на этой неделе. Галстук густо-фиолетовый, цвета чернильного карандаша. От прежнего Андрея осталась одна привычка: держаться за спинку стула, как за перила.
Он ушёл в феврале, когда Даше было пять. Сказал, что выйдет за сигаретами. Чемодан к тому времени уже стоял в машине. Дашин день рождения в марте прошёл без него, и все следующие тоже. Ни звонка, ни открытки, ни одной игрушки. Приходило другое: каждый месяц на почту, на моё имя, извещение о переводе, и в графе отправителя стояло «Андрей». Сначала тысяча двести. Последний, в августе, — пять тысяч пятьсот. Двести сорок извещений, я храню их в жестяной коробке из-под датского печенья. Знаю, зачем: это было моё главное оправдание. Когда Даше исполнилось десять и она спросила, почему папа не приходит, я сказала: «Он занят, но помнит. Деньги же приходят». Двадцать лет я защищала этого человека почтовыми бланками.
Поэтому, когда он выкрикнул про восемьсот тысяч, я не закричала в ответ. Цифра была верная. Если сложить мои двести сорок извещений, получалось почти ровно восемьсот. Я бы назвала её точнее него.
Галина Петровна, мать Андрея, стояла у торта. Моей свекровью она была девять лет, а потом ещё двадцать оставалась единственной из его родни, кто не пропал. Раз в месяц она приезжала к нам с другого конца города с пирогом с капустой, пила чай на кухне и уезжала. О сыне не говорила ни слова. Даша звала её бабушкой Галей. Сегодня Галина Петровна пришла на два часа раньше гостей: Даша сама попросила, чтобы бабушка увидела её до всех. Ей семьдесят четыре. Тёмно-зелёное бархатное платье, белые волосы в тугом узле, камея у горла, в руках носовой платок. Когда Андрей вошёл в зал, она не вздрогнула и не охнула. Я заметила это только потом.
— Двадцать лет! — Андрей хлопнул ладонью по скатерти рядом с Дашиной тарелкой, и приборы звякнули. — Каждый месяц, как часы! Я эту свадьбу, считай, оплатил своими алиментами, а ты мне место за дальним столом?
Мы ни о каком месте не говорили. Он даже не знал, что оно есть. Про свадьбу ему сказала двоюродная сестра, которой Даша показывала приглашение.
Я закрыла коробочку. Крышка щёлкнула на всю пустоту зала.
— Платил. А видел её последний раз в пять лет, — сказала я.
Он поднял на меня глаза. Я ждала злости. Но у него дёрнулся угол рта, как у человека, у которого выбили ровную строчку, которую он учил.
— Это не отменяет, что я отец! — сказал он громче. — Я скажу гостям, как ты меня не пускала на свадьбу родной дочери! Два десятка лет у ребёнка меня отнимала!
Гостям. До них оставалось больше часа, и среди сорока приглашённых не было ни одного, кто знал бы Андрея в лицо. Объяснять им что-либо я не собиралась. Пугало другое: в соседней комнате умолк фен.
Галина Петровна шагнула от торта и переложила платок из правой руки в левую. Андрей, не поворачиваясь к ней, сказал сквозь зубы, одним уголком рта:
— Мам, не вмешивайся.
Таким голосом говорят не тогда, когда мешают. Так говорят, когда боятся.
Галина Петровна развернула платок. Белый, батистовый, с кружевной каймой. Сложила его пополам, уголок к уголку, и разгладила ногтем сгиб. Андрей впервые за весь этот час отвёл глаза от меня и посмотрел на мать.
— Не ты платил, Андрюша. Я. Двадцать лет, от твоего имени.
Её голос не поднялся ни на ступеньку. Говорила она так, как называют цену на рынке, когда торговаться уже поздно.
Андрей убрал руку со спинки. Стул под ним качнулся, и он не стал его ловить.
— Мам, ты чего? — сказал он. — Ты что несёшь?
— То, что есть. — Она сложила платок ещё раз, вчетверо. — В апреле, в первый год, ты мне сказал: пусть сама тянет, у неё работа. Я тебе дала три недели на подумать. Потом пошла на почту с собственной пенсией, сунула в окошко тысячу двести и написала в бланке твоё имя. Мне казалось, что один раз, пока ты не опомнишься.
Я стояла с коробочкой в руке. Мне показалось, что в зале стало холоднее: кондиционер, наверное, включился. Больше ничего не изменилось. Шары у президиума висели так же, и голуби на торте так же смотрели друг на друга.
— Не опомнился, — сказала Галина Петровна. — А остановиться я уже не могла. Что я ей скажу? Что отец перестал платить? Он и не начинал. Я думала: пусть хоть бумага с его именем приходит. Пусть девочка знает, что про неё помнят, хоть бы и по почте.
— Откуда деньги? — спросила я. Это вышло само, шёпотом.
— Тридцать пять лет бухгалтером на «Трикотаже» и ещё одиннадцать вахтёром в общежитии техникума, по ночам. Когда я приезжала к вам с пирогом и прятала глаза, за плечами у меня была ночная смена. После шестидесяти пяти пошла с пенсии. Последние годы по пять с половиной, из шестнадцати.
Пять с половиной. Я знала эту цифру наизусть, она стояла на последнем извещении, из августа. Я хранила его в той самой жестянке, под самым верхом.
— Мама, — сказал Андрей, и голос у него впервые за час сел. — Я собирался вернуть. Я бы отдал всё.
— Двадцать лет собирался.
Я смотрела на неё и видела не бывшую свекровь, а старую женщину с носовым платком, которая двадцать лет сидела на моей кухне и пила чай с таким лицом, будто ей нечего скрывать. Мне вспомнилось, как Даша в десять лет уселась на подоконник и сказала: «Мам, а папа хороший?» И как я ответила: «Хороший. Просто занятой». Я говорила это искренне. Бумаги не врали, вот что страшно. Врала только подпись под ними.
— Почему вы мне не сказали? — спросила я.
— Ты бы не взяла, — сказала Галина Петровна. — И Даша бы не взяла, когда подросла. Вы обе гордые. А ребёнку надо было есть, и надо было верить.
Она не плакала. Платок лежал у неё в ладони ровным белым квадратом, и она им ни разу не промокнула глаза.
Андрей наконец поднялся. Колени у него хрустнули. Он стоял между столом и торчащим стулом, большой, одутловатый, в блестящем костюме, и в первый раз за двадцать лет у меня не было к нему ничего: ни ненависти, ни жалости. Как будто это стоял чужой мужчина, который перепутал зал.
— Всё равно я отец, — сказал он. Тихо, без нажима, как последний аргумент. — Она моя дочь. У неё мой нос.
— Нос у неё твой, — сказала я. — Больше ничего.
Сзади щёлкнула дверь комнаты невесты. Все трое повернулись.
Даша стояла на пороге в белом халате с кружевом, с половиной причёски и парой невидимок во рту. Волосы с одной стороны уже лежали волнами, с другой висели прядью. Она вынула шпильки изо рта и положила их на косяк.
— Бабуль, — сказала она. — Что за двадцать лет?
Галина Петровна не ответила, потому что отвечать было нечем. Она только разжала пальцы с платком, и Даша всё поняла сама. Она никогда не была глупой, моя дочь. Она посмотрела на отца, на его стул у её тарелки, на коробочку у меня в руках. Её лицо ничего не выразило, только сжались губы, и от этого стало видно, как она на него похожа вокруг рта.
— Здравствуй, пап, — сказала она ровно. — Ты хотел сесть рядом?
— Дашенька, — начал он. — Я хотел, чтобы всё было по-людски.
— По-людски было двадцать лет назад, в марте, на моё пятилетие. Я помню, что ждала у окна.
Я не знала, что она помнит. Она никогда не говорила.
Даша подошла к столу, взялась за спинку стула, на котором он только что сидел, и сама, одной рукой, оттащила его обратно в дальний конец президиума. Поставила на место. Потом вернулась к бабушке, взяла её под локоть и подвела к своему месту.
— Тут будет сидеть бабушка Галя, — сказала Даша.
Андрей постоял ещё немного. Потом поправил фиолетовый галстук, который ему больше не был нужен, и пошёл к стеклянной двери. У двери остановился, повернулся ко мне.
— Оля…
Я молчала, и он вышел. Администратор, стоявшая в коридоре, посторонилась, чтобы его пропустить, и по лицу её стало ясно, что всё это время она слушала через стекло. Было шестнадцать двадцать. Гости ещё не появились.
— Бабуль, — сказала Даша, глядя на Галину Петровну. — У тебя тушь поплыла.
— Я сегодня не красилась, — сказала Галина Петровна.
Они обе засмеялись. Слабо, невпопад, но засмеялись, а я стояла и держала бутоньерку, которую жених ещё не получил.
Банкет прошёл, как проходят банкеты. Галина Петровна сидела по правую руку от Даши, под белыми шарами, прямая, как на фотографии, и ела салат маленькими порциями. Когда подали торт, Даша сама отрезала ей первый кусок, с голубями, и положила на тарелку не ножом, а руками.
Через неделю Андрей позвонил матери. Она не взяла трубку. Ни в тот день, ни на следующий.
В воскресенье после свадьбы Галина Петровна приехала с пирогом, как всегда, и поставила на кухонный стол обувную коробку из-под зимних ботинок, перетянутую резинкой.
— Это Даше, — сказала она.
Даша сняла резинку. Внутри лежали почтовые квитанции, по одной на каждый месяц, ровной стопкой, ни одна не потеряна. Двести сорок штук. На первой, пожелтевшей, значилось «1200».
Коробка стоит теперь у неё на полке, рядом со свадебным альбомом. А моя жестянка из-под печенья с извещениями стоит рядом, и я иногда ловлю себя на том, что смотрю на них вдвоём. Одни и те же двести сорок месяцев, с двух сторон одного окошка.

