Ваша сторона за зал ни копейки! Сорок тысяч — сейчас же!
Ирина Анатольевна выкрикнула это мне в лицо и шлёпнула себя по ладони чёрной кожаной папкой со счётом. Шлёпнула на слове «копейки», потом ещё раз на «сорок». Серёжки у неё в тот вечер были такие тяжёлые, что при каждом шлепке качались, как маятники. Изумрудное атласное платье, светлый начёс, который держался с шести часов вечера и не сдвинулся ни на волосок.
Мы стояли у арки из белых и золотых шаров. Один шар лопнул часом раньше, и его обрывок свисал у меня над плечом. Гостей в зале уже не было. На длинном столе остались ломти кремового торта, виноград на блюдах, бордовые салфетки, смятые в комки. Стеклянная дверь на террасу стояла открытой, оттуда тянуло тёплой травой и далёкой музыкой из санатория через дорогу. Был конец сентября, Ессентуки, одиннадцатый час вечера.
На мне было розовое коктейльное платье и тонкое колечко, которое Рома надел мне на палец в восемь вечера, при шестидесяти восьми гостях. В руках белые розы, его букет. От крика я сжала их так, что стебли хрустнули.
Чуть в стороне, у стола, замер Дима, младший брат Ромы. Ему двадцать два. Белая рубашка с закатанными рукавами, на руках поднос с пустыми бокалами: он весь вечер таскал посуду на кухню, хотя его никто не просил. На слове «копейки» он остановился на полушаге и теперь стоял так, не опуская подноса.
Рома вышел минут десять назад. Он сажал в такси бабушку и двух тёток, остальная родня ждала своей очереди у входа. Ирина Анатольевна дождалась, пока за ним закроется дверь. Я заметила это слишком поздно.
Меня зовут Настя, мне двадцать шесть, я администратор в санатории. С Ромой мы вместе два года. Зал на помолвку, на шестьдесят восемь человек, стоил восемьдесят тысяч, и ещё в июне Ирина Анатольевна сказала мне на своей кухне: «Платим пополам, по сорок, это по-честному». Зал выбрала она. Меню выбрала она. Список гостей писала она: сорок две фамилии с её стороны и двадцать шесть с нашей. Я не спорила: мне хватало того, что деньги делились честно.
Мои родители живут в Невинномысске. Папа водитель, у мамы давление, и сорок тысяч для них цифра из другого мира. Я сказала им по телефону, что с залом всё решено и тревожиться не о чем. Это была почти правда. Они поверили, приехали и купили маме на помолвку туфли за три тысячи, в которых она весь вечер стеснялась ходить.
В девять вечера, когда вынесли торт, Ирина Анатольевна встала с бокалом и сказала в зал: «За молодых! И за тех, кто умеет приезжать с пустыми руками». Все засмеялись, как смеются, когда не поняли шутку. Папа в этот момент резал торт, и нож у него остановился на середине. Через час они с мамой уехали в гостиницу первыми. Мама в такси спросила шёпотом: «Настя, мы что, правда ничего не дали?» Я сказала: «Мам, всё хорошо». Я не врала. Но объяснить, почему всё хорошо, не могла.
В августе случилась одна история, о которой я никому не рассказывала. О ней знали двое, и вторым был не Рома. Чек, который мне выдали тогда, лежал в моей сумочке на стуле у входа. Я могла дойти и достать его. Но тогда следующим вопросом был бы другой, и отвечать на него полагалось не мне. Я дала слово.
— Сорок я внесла. В августе, задатком.
Сказала я это ровно, не разжимая пальцев на букете. Ирина Анатольевна смотрела на меня так, будто я заговорила на языке, которого она не знала.
— Ты? Задаток?! — Она шагнула ближе, и запах её духов ударил в лицо. — Задаток платила я! В августе, наличными! Остаток платила я! Сегодня, вот этими руками, я при тебе отсчитывала! Всё платила я, а ты стоишь и мне рассказываешь!
Папка пошла вниз и снова вверх. Одна из золотых лент на шарах за моей спиной сорвалась и повисла над плечом.
— Вам администратор что-нибудь показывала? — спросила я. — Вы папку открывали?
— Мне открывать нечего! Я знаю, что платила!
— Вы уверены?
Это было лишнее. Я поняла это сразу, по тому, как у неё дёрнулась щека.
— Дима! — Она не обернулась, она бросила это через плечо, как бросают поручение. — Дима, скажи ей, как было! Скажи этой девочке!
Дима поставил поднос на скатерть. Не поставил, а опустил рывком, как опускают то, что слишком тяжело. Бокалы звякнули друг о друга. Он вытер ладони о чёрные брюки, посмотрел на мать, потом на меня. Ирина Анатольевна так и стояла к нему спиной, слушала тишину и не оборачивалась.
Он сказал это ей в спину, негромко, и голос у него вдруг оказался взрослее, чем был в обед.
— Задаток твой я потерял, мам. Она второй раз платила.
Ирина Анатольевна повернулась не сразу: сначала голова, потом плечи. Папка со счётом опустилась и повисла у бедра.
— Что ты потерял?
— Конверт. Двенадцатого августа, в такси. Ехал с рынка, положил рядом на сиденье, вышел у дома и не взял. Восемь пятитысячных.
— Ты же сказал, что всё сделано.
— Сказал. Это Настя сделала.
Я помнила тот вечер по минутам. Дима позвонил в начале седьмого, когда я стояла на остановке после смены. Он дышал в трубку, и я не сразу поняла, что это не бег. Зал держали за нами до четырнадцатого, дальше его отдали бы другой паре. Я сказала ему не выть и ждать. В восемь я уже стояла у стойки администратора Ларисы. Сорок тысяч были у меня на карте: два года я откладывала на Сочи. Лариса пробила платёж, и в чеке напечатали моё имя.
Дима просил молчать. Когда ему было девятнадцать, он уронил материнский телефон, и она год называла его «мой Дима, руки-крюки» при гостях. Он знал, что с конвертом будет хуже. Я сказала, что мы тихо всё вернём. Он обещал до помолвки найти деньги. Не нашёл.
— Такси звонил? — спросила Ирина Анатольевна. Голос у неё стал плоским.
— Четыре раза. Диспетчер искала. Не нашли.
— А она, значит… — Она посмотрела на меня. — Ты платила. Из чего?
— Из денег на Сочи.
Ирина Анатольевна раскрыла папку. Не сразу: сначала нашла очки в сумочке на стуле, надела, как надевают перед тем, как подписывать. Внутри лежали две бумажки. Первую, сегодняшнюю, она узнала. Вторую, где было написано «внесено ранее» и стояло моё имя, она читала долго.
— Сорок и сорок, — сказала она наконец. — Значит, пополам.
Она села на золотой стул, и чехол на нём съехал. Мне показалось, что она хочет что-то сказать про Диму, про растяпу, про руки. Но она только положила папку на колени.
— Мои сорок, — сказала она. — Они так и лежат где-то в такси.
— Мам, не надо, — тихо сказал Дима.
— Я не тебе. — Она подняла глаза на меня. — Почему мне не сказала? Не зло спрашиваю. Сверяю.
— Дима просил. И вы бы не разговаривали с ним до Нового года.
— До следующего, — поправила она. На секунду мне показалось, что она сейчас засмеётся. Не засмеялась.
В дверях стукнула дверь. Вернулся Рома, с улицы пахнуло бензином и акацией. Он посмотрел на мать на стуле, на брата без подноса, на меня с растерзанным букетом.
— Что у вас?
Дима пересказал ему за полминуты. Рома выслушал, не перебивая. Потом подошёл ко мне.
— Почему ты мне не сказала?
— Дима просил.
— Я бы…
— Ты бы ей сказал.
Он помолчал. Потом кивнул, и в этом кивке не было обиды, только досада на самого себя.
— Да. Сказал бы.
Он повернулся к матери. Говорил негромко, как говорят, когда уже решили.
— Мам, ты за столом при Настином отце сказала про пустые руки. Он ножом остановился. Я видел.
— Я не про них.
— Ты про них. Завтра они едут домой, и ты едешь к ним в гостиницу до поезда. Сама.
Ночью мы с Ромой сидели на ступеньках террасы, пока Дима с Ларисой убирали бокалы. Рома молчал минут пять. Потом сказал: «Мама ни разу в жизни не извинилась перед людьми, которые ниже её по какой-то её лесенке. Давай не ждать, что она начнёт завтра». Я сказала, что подожду.
Ирина Анатольевна не поехала. Утром она сказала, что у неё давление, и Рома повёз родителей на вокзал один. Я стояла на перроне и держала мамину сумку с гостинцами, а мама спрашивала шёпотом, почему у меня красные глаза. Я ответила, что от пыли.
В октябре она приехала сама. В субботу, без звонка, в Невинномысск, на электричке. Я об этом узнала от мамы. Ирина Анатольевна стояла у калитки в тех же серьгах, но без начёса, и сказала папе: «Андрей Петрович, я за столом сказала, будто вы за зал не платили. Платила ваша дочь. Это я ошиблась». Папа молчал секунд десять, а потом спросил, не холодно ли ей на сквозняке, и позвал в дом. Мама до сих пор не может рассказать это без того, чтобы не достать платок.
Дима начал отдавать мне деньги пятого октября. Пять тысяч с зарплаты в шиномонтажной мастерской, каждый месяц, пятого числа. Я не просила. Он принёс первую пятитысячную, положил на стол и сказал, что иначе не сможет смотреть мне в лицо. Ирине Анатольевне он предложил свои сорок тоже, но она сказала: «Потерянное считается моим». Больше он не предлагал.
Свадьба была в мае, в том же зале. Лариса встретила нас у входа, как старых знакомых. Ирина Анатольевна сама рассадила моих родителей во главе стола, рядом с молодыми. Мама сидела в тех же туфлях за три тысячи и уже не стеснялась.
Последние пять тысяч Дима отдал мне в день свадьбы, пока Рома фотографировался с друзьями. Он вынул их из внутреннего кармана пиджака, в белом конверте, таком же, какой потерял в августе.
— Не потеряешь? — спросил он.
— Не ты, — сказала я, и убрала конверт к букету.

