Тридцать две тысячи на репетитора! Себе в карман кладёшь?!
Димин рюкзак висел у меня на руке. Сын после школы ходит к бабушке с дедом обедать, а рюкзак с утра остался у меня в машине, и я привезла его заодно с конвертом. Две минуты, думала я: «спасибо, пап, до субботы». Вместо этого я стояла посреди двора и смотрела, как отец трясёт конвертом у меня перед носом.
Двор в Саранске в начале сентября самый красивый. Между двумя железными столбами натянуты верёвки, и простыни на них как паруса. На лавке пластмассовый таз с бельём, вдоль зелёного забора привязаны к колышкам поздние помидоры, которые всё равно не успеют покраснеть. Пахло мокрой тканью и ботвой. Отец стоял по ту сторону таза, в стёганой синей безрукавке поверх клетчатой рубашки, серый ёжик, серая щетина, шестьдесят девять лет и плечи, как были. Конверт был толстый, белый, сентябрьский. Он достал его из серванта, но в руки не дал, а поднял над тазом, как поднимают бутылку на свет, проверяя, нет ли осадка.
Мама стояла у верёвки в бордовой кофте поверх домашнего платья, очки сдвинуты на лоб. Нина Сергеевна, шестьдесят шесть лет, из них двадцать восемь у школьной доски. Мокрую наволочку она успела пристегнуть с одного края и так и замерла: голова повернулась на крик, а руки остались поднятыми.
Теперь про отца. Виктор Степанович человек не злой, он аккуратный. Сорок лет он выдаёт маме деньги на продукты. Сейчас шесть тысяч в месяц, лежат в конверте на холодильнике. А в субботу утром, за чаем, на стол ложатся чеки: калькулятор, карандаш, и каждая строчка проверена. Хлеб за шестьдесят вместо сорока пяти: «Почему не в магазине у дома?» Колготки маме в этом году разбирали два дня. Чеки она хранила в коробке из-под сапог, по месяцам, под зелёной резинкой, и ни разу не спорила. Просто клала чек на чек.
Мне сорок. Я выросла возле этой коробки и до сих пор умею совать маме деньги так, чтобы отец не заметил, это я научилась раньше, чем читать.
В конце февраля Дима принёс тройку по алгебре. Отец узнал и объявил за обедом: «Репетитор. Хороший. Я плачу». Спросил у соседки через забор, сколько берут: две тысячи за час, четыре часа в неделю. «Четыре недели в месяце, тридцать две. Наличными, через тебя. На внуке я не экономлю». Девятого марта он вручил мне первый конверт, прямо здесь, у этого таза, и тут же записал в блокнот: «9.03 — 32 000». Щедрость у моего отца всегда с чеком.
Шесть конвертов я отнесла: с марта по август. Каждый в руки, тому, кому он предназначался, и ни рубля по дороге не потерялось. К концу мая у Димы в четверти вышла пятёрка. Отец прочитал дневник, откашлялся и сказал: «Видишь? Деньги работают». Он был так доволен, что мне на секунду стало его жалко. Почти.
А первого сентября он сел за стол и сказал: «Познакомь. Хочу посмотреть, кому плачу». Я отговорилась: она строгая, при родителях не любит. Он спросил фамилию. Адрес. Телефон. Я переводила разговор на помидоры. На третий день он показал мне блокнот: шесть строчек и внизу сумма, сто девяносто две тысячи. «За такие деньги его на руках носить надо, — сказал он. — А я его в глаза не видел». Голос у него был такой, когда человек всё решил и ищет только доказательства.
— Привезёшь этого репетитора к среде, — сказал он теперь, над тазом. — Или скажешь, куда деваешь мои деньги. Я не дурак, Ира. Полгода по тридцать две, а человека нет.
— Пап, ты же знаешь, как это бывает…
— Знаю, как это бывает! Дочь отцу в карман залезла!
Я сжала лямку так, что побелели пальцы, и ответила спокойно, потому что больше мне нечем было отвечать:
— Ни рубля себе, пап. Каждый конверт — учителю в руки.
— Учителю! — Он засмеялся, зло и коротко. — Ни фамилии, ни адреса, ни телефона. Это, дочка, не учитель, это сказка. Я Диму в понедельник из школы сам заберу и пойду к его учителям, пусть скажут, кто его на пятёрку вытянул.
Мама за это время не сказала ни слова. Она стояла у верёвки с прищепкой в правой руке, и по профилю я не могла понять ничего: ни испуга, ни обиды.
— Нина, иди в дом, — бросил отец через плечо, не оборачиваясь, как бросал ей по двадцать раз на дню последние сорок лет. — Здесь разговор.
Мама не пошла. Она дотянула наволочку до конца верёвки, прижала прищепкой ровно по шву, одним движением, как ставит точку, когда у неё в классе кто-то сказал глупость. И, не поворачивая головы, назвала его по имени. Не «отец», как она зовёт его при мне, сколько я себя помню.
— Витя.
Он, кажется, не сразу понял, что это ему. Обернулся не весь, только плечо.
— Репетитор — это я, Витя. Ты ж мне каждую копейку считаешь.
Мама говорила, не отрываясь от верёвки, как в школе читают условие задачи: ровно, без «а», без нажима. С простыни на плитку капало, и во дворе было слышно каждую каплю.
— Какая ты репетитор? — спросил отец.
— Обыкновенная. Алгебра за седьмой, восьмой, девятый. Двадцать восемь лет в школе у доски. Ты забыл, где я работала?
Он не забыл. Грамоты за областные олимпиады его учеников висят у нас в серванте за стеклом, и он двадцать лет вытирал с них пыль. Просто ему ни разу не пришло в голову, что про его жену можно сказать «специалист».
Я видела, как у него шевелятся губы. Он умножал. Шесть на тридцать две, на память, как привык. И дошёл до результата раньше, чем сумел что-нибудь сказать.
— Сто девяносто две, — произнёс он. — Ты… вы с Ирой…
— Придумала не Ира, — сказала мама. — Придумала я.
Это правда. В конце февраля, когда отец за обедом объявил про репетитора, мама позвонила мне вечером из ванной, включив воду, чтобы он не слышал: «Дай ему заплатить. Только деньги принеси мне». Я сначала сказала: мам, ты что, как это. Она ответила: «Алгебру я знаю лучше любого репетитора. И Диму люблю. А он пусть платит, раз такой щедрый. Мне шестьдесят шесть, Ира, и у меня ни разу в жизни не было рубля без чека».
На следующий день мама отпросилась «на рынок» и ушла в банк на Советской. С паспортом. Открыла счёт на своё имя, первый за сорок лет, и карточку спрятала в комод под стопку наволочек. Первый конверт, девятого марта, я привезла ей в тот же вечер.
Занятия шли у них на кухне, пока отец сидел в гараже: вторник, четверг, пятница и суббота, с трёх до пяти. Дима приходил после школы «пообедать» и садился за стол. Мама ставила на плиту суп, чтобы пахло едой, и доставала зелёную ручку. Зелёной ручкой она проверяла тетради двадцать восемь лет, и отец её не заметил ни разу. В гараже у него радио и вечные дела с машиной, и выгоняет его оттуда только темнота.
— Ты полгода брала мои деньги, — медленно сказал отец, — и молчала?
— Я не брала, — сказала мама. — Я учила Диму. Это работа. Тридцать две тысячи в месяц, сам назвал. Я бы взяла меньше, мы не чужие, но ты сказал сумму, а у меня нет привычки торговаться.
— Верни. Всё до рубля. Это семейные деньги!
— Семейные? — Мама наконец повернулась. Прищепка в её пальцах была та самая, деревянная, с отколотым краем, и мне показалось, что она сейчас сломается. — Сорок лет шесть тысяч на продукты. Хлеб, соль, мыло. Я себе колготки купила — ты чек разбирал два дня. Вот это были семейные. А эти я заработала. Спроси Диму, какая у него четвертная.
— Я знаю, какая четвертная. Пятёрка.
— Ну вот. Пятёрка и есть расчёт.
Отец перевёл глаза на меня.
— Ирина, ты знала?
— Знала, пап, — сказала я. — Каждый конверт шёл маме. Никуда больше.
Он сел. Прямо на лавку, на мокрую простыню, которая свесилась из таза, и не заметил этого. Конверт опустил на колено, держал его двумя пальцами за уголок, как держат повестку. Лицо у него стало не злое, а растерянное, и у меня первый раз в жизни ёкнуло: подбородок у моего отца дрожал.
Мама тем временем повесила три полотенца и скатерть. Руки у неё шли так же ровно, как всегда. Только когда она дошла до конца, до столба, я увидела, что она держится за него, и пальцы побелели.
В калитку вошёл Дима. Он пришёл, как приходил всегда после школы, четырнадцать лет, длинный, в наушниках на шее и с пакетом булочек из магазина. Остановился. Посмотрел на деда на мокрой простыне, на маму у столба, на меня с его рюкзаком.
— Мы что, не успели сказать? — спросил он.
— Не успели, — сказала мама. — Руки мой, пробник в среду.
Дима прошёл мимо деда, оставил булочки на лавке рядом с ним и ушёл в дом. Отец долго смотрел на пакет. Потом сказал мне, не оборачиваясь:
— Иди. У тебя на работе перерыв давно кончился.
Я поставила рюкзак на лавку рядом с булочками и пошла к машине. В машине включила радио, потому что тишина была хуже.
Весь следующий день отец просидел в гараже. На ужин не пришёл. Вечером мама отнесла ему туда тарелку и вернулась без неё. Что они сказали друг другу, мне не пересказали, и я не спрашивала.
Через день он пошёл к соседу, Василию Петровичу, бывшему юристу с завода. Мама узнала об этом от самого Василия Петровича, они встретились у магазина. Тот выслушал, помолчал и спросил: «А ты ей договор предлагал?» Отец сказал, что нет. «Сумму ты назвал сам?» Сам. «Работу выполнили?» Выполнили. «Внук с пятёркой?» С пятёркой. «Ну вот, Витя. Чего ты хочешь вернуть, не пойму».
В субботу утром, как всегда, мама поставила на стол коробку из-под сапог, с зелёной резинкой. Отец вошёл на кухню, посмотрел на коробку, на калькулятор в буфете. Постоял и сел пить чай. Коробку не открыл. Калькулятор с карандашом я потом нашла в нижнем ящике, под клеёнкой.
Деньги мама не вернула, ни рубля. Купила себе тёмно-вишнёвое пальто за одиннадцать тысяч, прямо в магазине, не торгуясь. Чек в коробку не положила. Диме взяла шапку. Остальное лежит на счёте, и карточка теперь лежит не под наволочками, а сверху, на виду. Ящик комода отец не открывает.
В начале октября, в первую неделю, в серванте за грамотами появился белый конверт. Без записки. Мама посмотрела на него, на отца, который в этот момент очень внимательно читал программу передач, и сказала только: «По четыре недели в месяце считаешь, Витя. А их иногда четыре с половиной». Он не ответил. На следующий день конверт стал потолще.
Я приехала в середине октября, в четверг, за Димой. В кухонной двери стояла тишина другого сорта. Мама диктовала Диме условие, зелёная ручка бегала по тетради. Дима сопел и считал. Я хотела войти и остановилась: в коридоре, у стены, стоял отец, с чашкой чая в руке, и слушал.
Он стоял минут пять. Потом поставил чашку на тумбочку и вошёл. Мама подняла глаза, не опуская ручки.
— Можно мне послушать? — спросил отец. — Про дроби. Я их так и не понял, ещё в школе.
Мама посмотрела на него поверх очков.
— Табурет возьми, — сказала она. — Первое занятие бесплатно.

