Кто оплатил нашу ипотеку?! Банк звонил!
Оля стояла посреди кухни в фартуке и трясла листом бумаги. Письмо из банка. Она распечатала его с почты, пока я был на работе. «Уважаемые заёмщики, сообщаем, что ваш ипотечный кредит полностью погашен досрочно. Обременение будет снято в течение тридцати дней».
Я стоял у стола в рабочей рубашке. Только что пришёл. Мне сорок. Я мастер на мебельной фабрике. Кремовая плитка, детские рисунки на холодильнике, на плите кастрюля с макаронами. Двое наших сыновей делали уроки в комнате.
— Два миллиона сто тысяч! — Оля бросила письмо на стол. — Одним платежом! Позавчера! Мне звонила менеджер, поздравляла! А я стояла с трубкой, как дура, и не знала, что сказать! Серёжа, откуда деньги? У тебя что, счёт какой-то, о котором я не знаю? Ты что-то продал? Ты в долги влез? Кредит взял, чтобы закрыть кредит? Или… или это вообще не твои деньги?
Я взял письмо. Прочитал. Перечитал. Я ничего не понимал.
Ипотеку мы взяли восемь лет назад. Трёшка в панельном доме, на окраине. Двадцать лет платить. Платёж — двадцать шесть тысяч. Половина моей зарплаты. Оля работает в садике воспитательницей, получает двадцать. Мы тянули как могли. Ни разу не были в отпуске на море. Дети ходили в одежде от двоюродных братьев. В прошлом году я подрабатывал по выходным грузчиком, чтобы купить старшему компьютер для учёбы.
Оставалось ещё двенадцать лет.
Я не брал никаких кредитов. Не продавал ничего. У меня нет никаких тайных счетов. У меня даже заначки нет — Оля знает каждую мою копейку.
— Я не знаю, — сказал я честно. — Оль, я правда не знаю.
— Не знаешь? — Оля засмеялась, но глаза у неё были мокрые. — Два миллиона упали с неба, а ты не знаешь? Серёжа, я тебя прошу. Если ты во что-то влез — скажи. Я пойму. Мы вместе разберёмся. Только не ври мне.
Я думал. Перебирал в голове всех, кто мог. Мой отец умер три года назад. Мама живёт одна на пенсию. Олины родители — в деревне, сами еле сводят концы с концами. Друзей с такими деньгами у нас нет.
Мама.
Месяц назад мама позвонила и спросила, сколько нам осталось платить по ипотеке. Я тогда удивился, но ответил. Она спросила номер договора — «на всякий случай, вдруг со мной что, чтобы ты знал, что я помню». Я продиктовал. Не придал значения. Мама в последнее время часто говорила странные вещи про «на всякий случай». Ей шестьдесят четыре, у неё давление.
А ещё — дача. Папина дача в Борках, у реки. Отец строил её своими руками тридцать лет. Каждое бревно, каждую доску. Там прошло всё моё детство. После папиной смерти мама ездила туда каждое лето. Сажала его яблони, поливала его розы. Говорила, что там чувствует его рядом.
Две недели назад я звонил ей — хотел приехать в выходные, помочь закрыть дачу на зиму. Она сказала: «Не надо, сынок. Я сама. Уже закрыла». Голос у неё был странный. Тихий. Я спросил, всё ли в порядке. Она сказала: «Всё хорошо. Всё правильно».
Я тогда не понял.
— Ну? — Оля стояла напротив меня. — Серёжа, говори.
— Не я, — сказал я.
Оля отступила. Посмотрела на меня так, будто я её ударил.
— Не ты? А кто? Святой дух? Тебе не стыдно? Мы двенадцать лет вместе! Ты мне хоть раз в жизни можешь сказать правду?
В прихожей позвонили. Оля, не глядя на меня, пошла открывать. Я слышал, как щёлкнул замок. Как Оля сказала удивлённо: «Нина Васильевна? Вы без звонка?»
Мама вошла на кухню в своём старом пальто. В руках у неё был пакет с пирожками. Она всегда приносит пирожки, когда волнуется. Она увидела письмо из банка на столе. Увидела Олины мокрые глаза. Моё лицо.
И всё поняла.
Она поставила пакет на стол. Медленно расстегнула пальто. Посмотрела на меня — с нежностью, с тревогой. Потом на Олю. Я видел, как дрожат у неё руки. Как она набирает воздух, чтобы сказать.
Я вдруг понял, что знаю. Знаю, что она сейчас скажет. Про папины яблони. Про розы. Про «всё правильно».
— Мама… — начал я. Но голос сорвался.
Мама подошла к Оле. Взяла её за руки. Посмотрела ей в глаза — твёрдо, спокойно, как смотрят люди, которые уже всё решили и ни о чём не жалеют.
— Я, Оля. Я продала дачу. Он не знал.
Оля замерла.
— Дачу? Папину? В Борках?
— Папину, — кивнула мама. — Месяц назад. Нашлись покупатели, хорошие люди, с детьми. Обещали сберечь яблони. Я деньги сразу в банк отнесла. Номер договора у меня был — Серёжа сам продиктовал. Я ему не сказала, зачем. Он бы не дал.
Я сел на табуретку. Ноги не держали.
— Мам… это же папина дача. Ты там каждое лето… Ты говорила, что там его чувствуешь.
— Чувствую, — сказала мама. — А ещё я чувствую, как вы надрываетесь. Как ты по выходным грузчиком. Как Оля в одном пальто шестой год. Как мальчишки в чужих куртках. Папа бы меня не простил, если бы я сидела на этой даче, а вы тут… Он для вас её строил, Серёжа. Не для меня. Для вас.
Оля заплакала. Обняла маму. Крепко, по-детски.
— Нина Васильевна, простите… Я на Серёжу кричала… Я думала…
— Знаю, что ты думала, — мама погладила её по голове. — Правильно думала. Жена должна спрашивать.
Я сидел и смотрел на них. Мне было стыдно, что я не догадался раньше. Что не приехал тогда закрывать дачу. Что не услышал в её голосе, чего ей это стоило.
— Мам, — сказал я наконец. — А ты как теперь? Летом куда?
— А летом к вам, — улыбнулась мама. — Внуков нянчить. Если пустите.
Мы долго сидели в тот вечер. Мальчишки вышли из комнаты, увидели бабушку, повисли на ней. Ели её пирожки. Мама рассказывала, как папа строил дачу, как таскал брёвна на себе, как сажал первую яблоню.
Через неделю я поехал в Борки. Один. Хотел посмотреть в последний раз. Новые хозяева — молодая пара с двумя детьми — встретили меня у калитки. Узнали, кто я. Пригласили на чай. Показали, что папины яблони стоят, розы укрыты на зиму. А на веранде, на самом видном месте, они оставили папину табличку: «Здесь живут счастливые люди». Он её вырезал сам, когда мне было пять.
Мама теперь живёт у нас. Мы отдали ей самую светлую комнату. Летом мы впервые поехали на море. Все вместе.
А в углу маминой комнаты стоит ветка от папиной яблони. Новые хозяева дали черенок. Весной мы посадим её у нас во дворе.

