В 1989 году академик Наталья Петровна Бехтерева приехала в болгарский Петрич, чтобы встретиться с Вангой. Руководителя Института мозга привела туда исследовательская любознательность. За способностями слепой предсказательницы она ожидала обнаружить обман, психологические приёмы или необычное явление, доступное научному объяснению.
В солнечном дворике Бехтерева внимательно следила за словами и жестами собеседницы, готовая заметить подсказки и наводящие вопросы. Но после молчания Ванга заговорила о её матери, умершей больше десяти лет назад. Она уверяла, что та находится рядом, и называла подробности семейного прошлого, известные лишь близким.
Наталью Петровну поразила эта точность. Уходя, она уносила с собой вопрос, прежде казавшийся немыслимым: «А вдруг душа действительно существует?» Впереди были события, которые сделали этот вопрос ещё более личным.
Масштаб потрясения легче понять, вспомнив её научный путь. Внучка знаменитого психиатра Владимира Бехтерева привыкла изучать сознание через показания приборов. Вместе с коллегами она разрабатывала и применяла вживление электродов в мозг для диагностики и лечения. Метод помогал исследовать работу его участков при боли, речи, движениях и эмоциях.
Другой повод задуматься дали наблюдения петербургского Института акушерства и гинекологии имени Отта. Роженицы описывали похожие ощущения: будто они отделились от тела и смотрели на себя сверху, замечая инструменты, действия врачей и слыша их разговоры.
Исследователи предполагали, что стресс нарушает «схему тела» — внутреннее представление о его положении — и вызывает иллюзию выхода из него. Однако Бехтереву занимала подробность этих воспоминаний. Она считала необходимым продолжать исследования: что именно, по ощущениям женщин, наблюдало за происходящим со стороны? Размышляя об этом, она обращалась к слову «душа».
В 1990 году умер её горячо любимый муж Иван Ильич Каштелян. В опустевшем доме Наталья Петровна начала слышать шорохи и звуки, напоминавшие знакомые шаги. Сначала она объясняла их горем, усталостью и слуховыми галлюцинациями.
Затем боковым зрением ей словно виделись его силуэт и очертания плеч. Обернувшись, она никого не находила, но чувство присутствия сохранялось. Страх потерять рассудок соседствовал с другой мыслью: возможно ли, что связь с ушедшим человеком продолжается? Для неё самой эти переживания стали особенно убедительными.
Теперь иначе вспоминались и два необычных сна детства и юности, показавшиеся пророческими, и многолетние споры с психотерапевтом Андреем Гнездиловым. Работая с тяжело больными и умирающими, он десятки раз наблюдал клиническую смерть и возвращение пациентов к жизни.
От него Бехтерева узнала о Юлии, у которой во время операции остановилось сердце. После реанимации женщина извинялась перед врачом за доставленные хлопоты и подробно пересказывала услышанные команды хирурга, его крики об остановке сердца и действия медицинской команды.
Потом, по её словам, она будто оказалась дома. Увидела дочь Машу в новом платье, свою мать и зашедшую соседку. Девочка крутилась перед зеркалом, задела старую кружку на столе и разбила её. Гнездилов рассказывал, что расспросил родственников и получил подтверждение всех подробностей.
Он полагал, что сознание не исчезает одновременно с прекращением жизни тела. В рассказах вернувшихся после клинической смерти людей их встречали не обязательно родственники: появлялись ангелы, сияющие фигуры, женщины в белом. Гнездилов связывал различия с верованиями человека.
Прежде Бехтерева слушала подобные истории скептически. Со временем встреча с Вангой, рассказы пациенток, наблюдения коллег и собственное горе соединились для неё в общую картину.
В одном из последних интервью, в 2008 году, она говорила: почти каждого пугает прежде всего ожидание смерти и неизвестность. Сам уход, по её убеждению, мог быть не таким ужасным, каким его представляли.
Она вспоминала рассказ Джека Лондона: человека, пытавшегося украсть упряжку, смертельно искусали собаки. Перед концом он произнёс: «Люди оболгали смерть». Бехтеревой эти слова были близки. Боль, умирание, расставание страшат, но то, что она осторожно называла душой, по её ощущению, не исчезает.
«Я не боюсь», — сказала она. За этой фразой стоял путь от убеждённого материализма к признанию: возможно, в сознании есть нечто, пока не объяснённое наукой. И вопрос о том, что происходит с ним после последнего удара сердца, для неё оставался открытым.

Post Views: 0